Субботнее утро выдалось холодным и промозглым. Даша натянула вязаную шапку до самых бровей, повязала шарф, который еще пах мамиными легкими цветочными духами, почти выветрившимися за эти два года, и тихо выскользнула из квартиры. Отец спал: он вернулся с ночной смены под утро, и будить его она не хотела. Да и зачем? Он все равно не спросит, куда она идет.
Уже давно не спрашивает. Ей было 12 лет, когда мама умерла. Сейчас ей 14, но внутри она чувствовала себя гораздо старше.
Говорят, горе взрослит. Даша не знала, правда ли это. Но точно знала другое: горе делает человека невидимым. Ты ходишь среди людей, улыбаешься, отвечаешь на вопросы, получаешь оценки в школе, а внутри тебя пустота, которую никто не видит и не чувствует.
Автобус до кладбища ходил каждые полчаса. Даша знала расписание наизусть: если выйти из дома в 8, к 9 будешь на месте.
Суббота — лучший день для посещения. Народу немного, можно посидеть в тишине, поговорить. Она всегда разговаривала с мамой. Рассказывала о школе, о подругах (хотя какие там подруги — так, одноклассницы), о книгах, которые читала. Иногда жаловалась на отца, на его молчание, на пустой холодильник, на нестиранное белье. Мама слушала. Даша знала: слушала.
Ольга Николаевна Терехова умерла от рака. Быстро, стремительно, будто кто-то выключил свет. Еще весной она смеялась, готовила пироги, водила Дашу в кино на новый мультфильм. А осенью ее уже не стало. Между этими двумя точками — три месяца больниц, капельниц, угасающей надежды и ночей, когда Даша слышала, как отец плачет в ванной, включив воду.
После похорон он изменился. Словно закрылся на все замки, потерял ключи и забыл, что такое быть живым. Он работал. Приходил. Ел. Спал. И снова работал. Разговоры между ними сократились до минимума: «Доброе утро», «Спокойной ночи», «Деньги на столе». Даша понимала: он не разлюбил ее. Он просто не умел справляться с болью, и единственный способ, который он нашел, — это не чувствовать вообще ничего.
Бабушка Зина, мать отца, жила в соседнем доме и заглядывала почти каждый день. Она готовила супы, прибиралась, следила, чтобы Даша нормально питалась и делала уроки. Но с бабушкой Даша тоже не могла поговорить по-настоящему. Зинаида Федоровна была женщиной сухой, сдержанной, из тех, кто считает слезы слабостью, а разговоры о чувствах — пустой тратой времени.
— Жизнь продолжается, — говорила она. — Нужно держаться. Мать бы не хотела, чтобы ты раскисала.
Даша не раскисала. По крайней мере, при людях. Она научилась плакать беззвучно, уткнувшись в подушку. Научилась улыбаться на людях и пропадать в своих мыслях на уроках. Научилась быть незаметной маленькой тенью в углу, которую легко не заметить. Единственное место, где она позволяла себе быть настоящей, — мамина могила.
Кладбище встретило ее привычной тишиной. Ноябрь уже подступал вплотную; деревья стояли голые, черные. Листья под ногами превратились в скользкую бурую кашу. Даша шла по аллее мимо старых оградок и новых памятников, мимо засохших венков и облетевших букетов. Она знала этот путь так хорошо, что могла бы пройти его с закрытыми глазами. Участок 47, ряд 12. Скромный памятник из серого гранита. Фотография: мама улыбается, волосы собраны в хвост, в глазах тот особенный свет, который Даша помнила так отчетливо, словно видела вчера.
— Привет, мам, — прошептала она, опускаясь на корточки.
Сначала — уборка. Даша достала из рюкзака тряпку, смела с памятника налетевшие листья, протерла фотографию. Потом вытащила маленький совок и собрала мусор вокруг оградки. Кто-то бросил сигаретный окурок прямо у могилы. Неужели люди совсем потеряли совесть? Она убрала его с отвращением, стараясь не думать о том, какой человек способен курить на кладбище.
Когда все было чисто, она положила цветы. Три белые хризантемы, мамины любимые. Их продавала бабка у входа на рынок, и Даша всегда покупала именно у нее, потому что однажды та сказала: «Для мамы несешь? Вижу по глазам. Хорошая ты девочка».
Потом Даша села на маленькую скамеечку рядом с оградкой и заговорила.
— На этой неделе писали контрольную по алгебре. Я получила четверку. Знаю, знаю, ты бы сказала, что могу лучше. Но честно, мам, мне сейчас не до учебы. В голове постоянно какая-то каша. Учительница по литературе хвалила мое сочинение про осень. Сказала, что я чувствую слово. Это от тебя, наверное. Ты же всегда любила читать.
Она говорила и говорила: о мелочах, о пустяках, о том, что приготовила бабушка на ужин, о новом сериале, который посмотрела одноклассница Катя и который сама Даша смотреть не стала, потому что там семья и любовь, а от таких историй теперь только больнее.
— Папа совсем перестал со мной разговаривать, — голос дрогнул. — Нет, он не злой, ты же знаешь. Просто будто его тоже нет. Будто ты забрала его с собой, оставив только оболочку. Мне иногда кажется, что я совсем одна на свете. Понимаешь? Совсем-совсем одна.
Слезы потекли сами: горячие, соленые, привычные. Даша не вытирала их. Здесь можно. Здесь никто не видит. Она обхватила себя руками, раскачиваясь, и плакала тихо, надрывно, выпуская все то, что копилось внутри целую неделю.
— Мне так тебя не хватает, мам. Так не хватает.
Время текло незаметно. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки. Даша сидела неподвижно, глядя на фотографию, на мамину улыбку, на небо над головой — серое, низкое, давящее.
И тогда это произошло. Чья-то рука легла ей на голову. Мягко, осторожно. Погладила по волосам так, как гладила когда-то мама, когда Даша болела или расстраивалась.
Девочка замерла. Сердце забилось так громко, что стук отдавался в ушах. Она боялась пошевелиться, боялась дышать. Это сон? Галлюцинация? Или…
Обсуждение закрыто.