Я отсидел восемь лет за правду. Думал, вернусь домой, буду жить спокойно. Но оказалось, что мою деревню захватила банда отморозков.
Главарь пришел ко мне и сказал: плати, или мы сожжем твой дом. Он думал, я испугаюсь. Он не знал, что на зоне я прошел через такое, что ему и не снилось.
Пыльный автобус, скрипнув рессорами, медленно пополз дальше по разбитой грунтовке, оставляя позади одинокую фигуру. Михаил поправил лямку старого армейского вещмешка и глубоко вдохнул. Воздух здесь был другим: не тюремным, спертым и кислым, а густым, наполненным запахом полыни, разогретого асфальта и далекой реки.
Тридцать пять лет. Восемь из них вычеркнуты, вырезаны из жизни несправедливым приговором. Он посмотрел на свои руки.
Широкие ладони, сбитые костяшки, которые давно зажили, но память о том дне, когда он заступился за девчонку в городском парке, осталась навсегда. Сын прокурора тогда долго лечился, а Михаил поехал валить лес. Он двинулся в сторону деревни.
Ботинки глухо стучали по сухой земле, вокруг простирались поля, но они выглядели не ухоженными, а одичавшими. Раньше здесь колосилась рожь, гудели комбайны, а теперь ветер гонял сухой бурьян. Деревня Березовка встретила его тишиной — не той благодатной тишиной, когда люди отдыхают после трудов, а тишиной настороженной, пугливой.
Заборы покосились, многие окна были забиты досками крест-накрест. Дом матери стоял на окраине, у самого леса. Калитка жалобно взвизгнула, когда он толкнул ее.
Двор зарос крапивой в человеческий рост. На крыльце сидела маленькая сгорбленная старушка и перебирала гречку в эмалированной миске.
— Мама! — тихо позвал Михаил.
Она вздрогнула, миска выпала из рук, крупа рассыпалась по гнилым доскам. Секунду она смотрела на него подслеповатыми глазами, не веря, а потом, охнув, прижала руки к груди.
— Миша! Мишенька! Живой! Вернулся!
Она бросилась к нему, такая легкая, почти невесомая, как сухой листок.
Михаил обнял ее, чувствуя, как остро выступают ее лопатки под старой кофтой. К горлу подкатил ком. Восемь лет он мечтал об этом моменте, и вот он настал.
Но радость была с привкусом горечи. Мать постарела не на восемь лет, а на все двадцать. Вечер прошел в разговорах.
Михаил больше слушал, чем говорил. Мать суетилась, накрывая на стол нехитрый ужин — вареную картошку, соленые огурцы да хлеб.
— Ты, сынок, не серчай, что стол пустой. Виновата, — говорила она, подливая ему чаю. — Времена нынче тяжелые.
— Пенсию задерживают?
