— Хватает. Вы приезжаете. И они. — Дмитрий кивал на памятник. — Не один я.
Марина смотрела на него с пониманием. Не спорила. Весной. Приехал Игнатьев. Не по делу. Просто так. В отпуске проездом. Сидели на крыльце, пили чай. Смотрели на закат.
— Как дело? — Спросил Дмитрий.
— Закрыли. Официально раскрыто. Семь убийств. Один преступник осуждён посмертно.
— А остальные?
— Какие остальные?
— Вы говорили, 11 человек пропали в районе Ольховки за 40 лет.
Игнатьев помолчал. Отхлебнул чай.
— Четверых не нашли. Может, не связаны с Громовым. Может, связаны, но тел нет.
— Где они могут быть?
— Где угодно. Лес вокруг. Тысяча гектаров. Болота, овраги. Искать годами можно.
— Но вы не ищете?
— Нет ресурсов. Дело закрыто. Семерых достаточно для статистики.
Дмитрий молчал. Смотрел на лес. Тёмный, бесконечный. Четверо. Ещё четверо где-то там. В земле, в болоте. Ждут, пока найдут. Может, никогда не найдут.
Летом юбилей находки. Два года с того дня, когда рабочие спустились в колодец. Семьи. Приехали все. Даже Мария Петровна вдова Лукьянова. На инвалидной коляске с сиделкой.
— Последний раз, — сказала она. — Чувствую, последний. Хочу проститься.
— Не говорите так.
— Правду говорю. — Старуха улыбнулась. — Не боюсь. Петя ждёт. Там, наверху. Скоро увидимся.
Стояли у памятника. Все вместе. Читали имена. Вспоминали.
— Два года, — сказал Сергей. — Быстро прошли.
— И медленно, — добавил Андрей Крымов. — Многое изменилось.
— Что изменилось? — спросила Марина.
— Всё. Мы изменились. Узнали правду. Приняли. Теперь живём по-другому.
— По-другому — это как?
— Честнее. Без обиды. Без злости. Раньше я злился на отца. Думал, бросил. Теперь знаю правду. Легче стало.
После церемонии сидели во дворе. Шашлыки, салаты, домашнее вино. Почти праздник. Странный, но праздник.
— Знаете, — сказал Денис, внук Коростылёва. — Я раньше не понимал. Зачем это всё? Памятники, годовщины. Мёртвым всё равно. А теперь? Теперь понимаю. Это не для мёртвых, для живых, чтобы помнили, чтобы связь была.
— Какая связь?
— Между поколениями. Я деда не знал. Он умер до моего рождения. Но теперь знаю. Кем был, как жил, как погиб. Это важно.
— Почему?
— Потому что корни. Без корней человек, как перекати поле, катится, куда ветер дует, а с корнями стоит твёрдо.
Дмитрий слушал и кивал. Правильно, — говорит парень. Мудро для своих тридцати пяти.
Осенью Мария Петровна умерла. Как и предсказывала. Тихо, спокойно. Во сне с улыбкой на лице. На похороны приехали все семьи, как родные, как одна семья.
— Она ждала, — говорила дочь Марии Петровны. — Ждала, пока папу найдут. Дождалась и ушла.
— К нему ушла, — добавила Марина Журавлёва. — Туда, где он. Теперь вместе.
Похоронили рядом с мужем. На том же кладбище, в том же ряду. Восемь могил вместо семи. Скоро будет больше. Время идёт. Люди уходят. Но память остаётся.
Зимой Дмитрий болел. Простуда. Потом воспаление лёгких. Лежал три недели один в пустой деревне. Сергей примчался, как узнал. Забрал в город, положил в больницу.
— Дурак ты, братан! — ругался он. — Один живёшь, помощи не просишь. Помер бы, никто не узнал.
— Не помер же, чудом.
— Хорошо, позвоню. Голос услышал. Понял, что-то не так. Выкарабкался? Крепкий ещё.
— Крепкий, — Сергей покачал головой. — Но пятьдесят пять лет. Не мальчик.
— И что? Предлагаешь?
— Переезжай в Нежин. Квартира есть, работу найдём. Не будешь один в глуши.
Дмитрий молчал. Смотрел в окно на зимний город. Переехать? Бросить дом, участок, памятник? Не мог, не хотел.
— Нет, Серёга. Там моё место. Там останусь.
— Почему?
— Потому что, — обещал дядя Коля, остальным, — хранить, пока живой.
— А потом?
Обсуждение закрыто.