Потому что у меня была цель: я должна была сделать Леночке памятник. Настоящий, не дешевую плиту с выбитым именем, а что-то достойное, что расскажет, какой она была».
«Я начала откладывать деньги, каждую копейку. С пенсии – по 10 гривен, с подработки – по 20. Десять лет я копила». Николай посмотрел на часы на панели, светящиеся цифры показывали 22:30. Прошло два с половиной часа с тех пор, как он высадил старушку.
«Наконец я собрала достаточно, купила каменную плиту, десять килограммов, небольшую, но качественную. Принесла домой, поставила в углу каморки и начала работать. Больше года я высекала ангела: резцом, молотком».
«Вечерами, когда приходила с работы, ночами, когда не спалось. Руки болели, спина ныла, но я делала. Делала для нее». Термос в руках Николая был пуст, он поставил его на панель, не отрывая взгляда от письма.
«Ангел почти готов, осталось совсем немного, два часа работы. Последние штрихи: крылья, перья, лицо. Но я должна закончить его там, на могиле, в день ее рождения. Это моя последняя клятва ей».
«Я обещала: Леночка, я сделаю тебе ангела, ты не будешь одна». Последний лист, почерк здесь совсем мелкий, торопливый, как будто время кончалось. «Сердце мое скоро остановится, я чувствую. Оно стучит неровно, пропускает удары».
«Но я успею. Сегодня шестое января, сегодня Леночке исполнилось бы 57 лет. Я иду к ней, закончу ангела, посижу рядом, поговорю. Скажу, как скучала, скажу, что скоро мы будем вместе».
«Спасибо вам, добрый человек, что подвезли меня. Простите, что обременила вас своей историей. Но мне так хотелось, чтобы хоть кто-то узнал: что я жила, что любила, что была нужна. Зинаида».
Николай сложил листы в ровную стопку, положил на колени, сидел неподвижно. Вьюга выла, печка гудела, где-то далеко проехал грузовик, мелькнули фары, растворились в темноте. Николай думал о своей жизни, о том, как орал утром на жену из-за чека из магазина.
Как злился на диспетчера из-за урезанной премии, как ныл про кредиты, про долги, про несправедливость. А эта женщина… Восемьдесят лет, потеряла всех: отца, мать, мужа, дочь. Осталась одна, в нищете, в каморке без удобств.
И десять лет копила по гривне, год высекала камень, пошла пешком в мороз с санками, чтобы выполнить обещание мертвой дочери. Николай сжал руль обеими руками, костяшки пальцев побелели. Жаловался зря, гневил Бога по пустякам.
Все его проблемы — ерунда, полная, абсолютная ерунда по сравнению с ее жизнью. Он посмотрел на часы: 22:35. Два с половиной часа прошло. Мороз 2–3 градуса, не смертельно, но она там одна, восемьдесят лет, в темноте, на кладбище, высекает камень замерзшими руками.
Николай достал телефон, нашел в контактах диспетчера, набрал. Гудки. Три. Пять. «Да?» — раздался недовольный голос. «Игорь Петрович, это Булгаков, — сказал Николай, глядя в окно на метель. — Ну и где ты застрял?» — рявкнул диспетчер.
«График горит, клиент звонит каждые полчаса». «Снег, — коротко ответил Николай. — Видимость нулевая. Дальше не поеду. Опасно». «Что значит «не поедешь»?» — голос в трубке взвился. «Переночую на заправке, — Николай говорил спокойно, даже равнодушно. — Утром, как рассветет, поеду».
«Булгаков, ты что, охренел? Я тебе штраф влеплю. Премию вообще не видать будешь!». «Пожалуйста», — сказал Николай и нажал отбой. Положил телефон на панель, посмотрел на стопку листов, потом на дорогу впереди.
Завел мотор, движок зарычал, заработал ровно. Включил фары, два белых луча вырезали из темноты полосу дороги. Развернул фуру медленно, аккуратно, чтобы не слететь в кювет. Колеса прокручивались в снегу, но держали.
Николай тронулся обратно, туда, откуда приехал. К кладбищу, к старушке с санками, которая десять лет копила деньги и год высекала ангела. Которая обещала мертвой дочери и выполнит это обещание. Или умрет, пытаясь.
Николай сжал руль крепче и вдавил газ, фары фуры пробивали метель, как два копья, воткнутые в белую тьму. Николай вел машину медленно, вглядываясь в дорогу, стиснув руль так, чтобы пальцы онемели. Вьюга усилилась, снег летел горизонтально, хлистал в лобовое стекло, словно кто-то швырял горстями соль.
Стеклоочистители работали на пределе, но толку было мало, видимость — метров десять, не больше. Николай вспоминал место: кладбище было совсем близко от трассы, метров сто от дороги, не дальше. Он запомнил этот участок: справа сосновый лес подступал почти вплотную к обочине.
Проехал, остановился, дал задний ход, снова проехал метров двести вперед. «Да где же оно?» — пробормотал Николай, вытирая запотевшее изнутри стекло рукавом. Потом увидел: едва заметный поворот, старый деревянный указатель, почерневший от времени, торчал из сугроба под углом.
Надпись стерлась, но Николай узнал место. Свернул, припарковался на обочине, включил аварийку, и оранжевые огни замигали, отражаясь в снежной пелене. Вылез из кабины, ледяной воздух ударил в лицо, забрался под куртку, обжег горло запахом зимнего леса, хвои, снега, мерзлой земли.
Холод был не злой, не кусачий, градуса два-три, но пронзительный, влажный, въедался в кости. Николай полез в кузов, достал мощный фонарь, включил — луч осветил вихрь снежинок, кружащихся в воздухе, как сумасшедшая карусель.
Надел тулуп, тяжелый, пахнущий овчиной и машинным маслом, пошел к кладбищу. Ворота были открыты:
Обсуждение закрыто.