«Но нужно было жить, кормить дочь, одевать. Я устроилась на работу в мастерскую, лепила скульптуры на заказ: памятники, бюсты, барельефы. Работала много, до изнеможения, приходила домой, кормила Леночку, укладывала спать и снова бралась за глину».
«Руки болели, спина ныла, но я не останавливалась. Мне нужны были деньги, нужна была цель». Николай постучал пальцами по рулю, ритм был неровный, сбивчивый, как пульс после бега. «Леночка росла, она была умная, веселая девочка, очень красивая».
«Все говорили — копия отца: те же глаза, тот же смех. Я смотрела на нее и видела Андрея, это было больно, но это было счастьем. Она пошла в школу, училась хорошо, очень любила танцевать, кружилась по комнате, как маленькая балерина, напевала песенки».
В письме появился новый тон, светлее, теплее, словно солнце пробилось сквозь тучи. «Когда Леночке исполнилось 14 лет, ее взяли в хореографическое училище, конкурс был огромный, но она прошла. Талантливая была моя девочка, я гордилась ей».
«Она танцевала в училище, потом поступила в театр. Не в Оперный, конечно, но в хороший театр. Работала в кордебалете, мечтала о сольных партиях. Я ходила на каждый спектакль, сидела в зале и плакала от счастья. Моя Леночка, моя девочка».
Николай перевернул лист, почерк здесь был ровнее, увереннее, видно, вспоминала хорошее. «Я тоже поднималась, мои скульптуры заметили, дали персональную выставку, получила звание. Заказов стало больше, денег тоже».
«Мы переехали в двухкомнатную квартиру, скромную, но свою. Леночка обустроила свою комнату, повесила фотографии из театра, купила красивые шторы. Я сделала себе мастерскую на балконе, и мы были счастливы вдвоем, нам больше никого не нужно было».
Николай отложил листы, потер переносицу, голова гудела, в висках стучало. «Она была моим светом, моей единственной радостью. Когда я просыпалась утром и слышала, как она поет в душе, я понимала: жизнь стоит того, чтобы ее прожить».
«Когда она обнимала меня перед сном и говорила: «Мама, я тебя люблю», я забывала обо всем плохом: о воронке, об арестах, о холодных коридорах тюрьмы. Оставалась только она, моя Леночка». Николай посмотрел на оставшиеся листы, их было еще добрый десяток.
Он сложил прочитанное, положил на колени и закурил. За окном выла вьюга, но внутри кабины было тихо, печка гудела, стеклоочистители скрипели. Где-то далеко проехала машина, мелькнули красные огни стоп-сигналов.
Николай подумал о своей жизни, о кредитах, об урезанной премии, о ссорах с Ниной из-за денег. О том, как он кричал утром, хлопнул дверью и уехал злой. Ерунда, полная, абсолютная ерунда по сравнению с тем, что пережила эта женщина.
Он смотрел в окно на метель, и у него в груди давило, как будто кто-то положил на ребра мешок с цементом. Леночка, 6 января, день рождения. Сегодня Леночке исполнилось бы 57 лет. Николай резко обернулся к стопке листов, потянулся и взял следующий.
Буквы на листе поплыли, словно их размыло водой. Николай моргнул, протер глаза кулаком и снова уставился в текст. Почерк изменился, строчки стали кривые, нервные, как линия кардиограммы больного сердца. Чернила местами размазаны, видно, слезами.
«1998 год, апрель. Леночке было 30 лет. Она танцевала в театре, готовилась к новой постановке. Я помню тот день, помню каждую секунду. Она ушла утром, поцеловала меня в щеку, сказала: «Мам, вечером репетиция до позднего, не жди меня к ужину»».
«Я кивнула, помахала ей из окна. Она шла по улице, легкая, как перышко. Это был последний раз, когда я видела ее живой». Николай сжал лист так, что бумага затрещала, и разгладил обратно дрожащими пальцами. «Вечером позвонили из больницы. Авария».
«Машина на перекрестке не пропустила, удар был страшный. Леночка погибла мгновенно, даже не успела испугаться. Так мне сказали врачи, она не мучилась, повторяли они, как будто это должно было помочь».
«Я не помню, как добралась до морга, не помню похорон. Помню только, как стояла у гроба и не могла плакать. Внутри было пусто, пустота, как после взрыва, когда звуки исчезают, и остается только звон в ушах. Я хотела умереть вместе с ней».
«Хотела лечь рядом в землю и больше не просыпаться. Руки отказались лепить, я приходила в мастерскую, брала глину — и не могла. Пальцы не двигались, словно окаменели. Заказы сорвались, меня уволили».
«Я сидела дома в пустой квартире и смотрела в стену, жизнь потеряла смысл. У меня не осталось никого, совсем никого». Николай перевернул лист, следующий начинался с абзаца, написанного еще мельче. «Брат. У меня же был брат, Василий».
«Старший братишка, который защищал меня в детстве, который звал меня Чижиком. Я вспомнила о нем, когда хоронила Леночку. Он уехал на стройки века еще в 60-х, работал где-то в шахтах, далеко».
«Писал редко, потом письма совсем перестали приходить. Я решила его найти, написала запросы в военкомат, в администрацию, в архивы. Ждала ответа месяцами. Ничего». Николай провел рукой по лицу, щетина шуршала под ладонью, как наждачная бумага.
«90-е годы были жестокими. Квартиру мою отобрали черные риелторы, подсунули какие-то бумаги, говорили, что разменяют на две поменьше, я подписала. Потом пришли люди с ордером, выкинули меня на улицу вместе с вещами».
«Я осталась ни с чем, снимала углы, перебивалась подработками, мыла полы, убирала в конторах. Пенсия была копеечная, я жила в каморке без горячей воды, с общей уборной на этаже». Николай отложил листы, закурил, дым обжег горло, но он затянулся глубже.
«Но я не сдалась. Знаете, почему?
Обсуждение закрыто.