Дальше ехать было опасно — на такой дороге любой может в кювет слететь. Взгляд снова упал на конверт, и Николай потянулся, взял его. Бумага была плотная, старая, пожелтевшая по краям, шершавая и теплая на ощупь. На конверте ничего не было написано.
«Да ладно, — выдохнул Николай дым в окно. — Все равно делать нечего». Он вскрыл конверт осторожно, словно боялся его повредить, и внутри оказалось несколько исписанных листов. Бумага тонкая, почерк каллиграфический, старомодный — буквы ровные, с завитушками, какие учили писать в советских школах.
Чернила местами размылись, видно, писала долго, несколько часов подряд. Николай развернул первый лист, и запах старой бумаги пощекотал ноздри — что-то между библиотекой и бабушкиным сундуком. «Меня зовут Зинаида Васильевна Трушко, и если вы читаете это, значит, я уже на небесах со своей девочкой».
Николай вздрогнул, первая фраза ударила как под дых. «Не знаю, кто вы, может быть, добрый человек, который меня подвез, а может, кто-то другой. Но я хочу, чтобы вы узнали мою историю, чтобы хоть кто-то знал, что я жила, что любила, что была нужна».
Николай затянулся сигаретой глубже, руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то другого. «Моя история началась в Киеве, в 1945 году, в год Победы. Мой отец вернулся с фронта героем, мама пекла пироги, я только родилась».
«Помню, как отец поднял меня на руки и сказал: «Теперь все будет хорошо, Зиночка». «Война кончилась», — так мне мама рассказывала потом». Николай читал медленно, вдумчиво, за окном выла вьюга, но он уже не слышал ее.
«Отец был инженером, умным, честным человеком, мама — учительницей. Мы жили на Подоле, в коммуналке, но были счастливы. У меня был старший брат Вася, он меня Чижиком звал — маленькая я была, худенькая». Николай перевернул лист, почерк становился чуть мельче, как будто писавшая торопилась.
«Все рухнуло в конце 1949-го, поздней осенью. Помню, как к нам пришел Черный Воронок ночью. Стук в дверь, три удара, резкие, как выстрелы. Мама открыла, я выглянула из-за двери, увидела людей в форме и ордер на арест. Гражданин Вулов обвиняется в шпионаже и вредительстве».
«Отец даже не успел одеться толком, мама плакала, брат держал меня за руку, шептал: «Не бойся, Чижик»». Николай отложил сигарету в пепельницу, она тлела, выпуская тонкую струйку дыма. «Его осудили по доносу, кто-то из соседей написал, что отец критикует советскую власть».
«Ложь, но доказать было невозможно, и его отправили в лагерь. Десять лет без права переписки. Мы с мамой и братом остались с клеймом семьи врага народа». Пальцы Николая сжали лист крепче, бумага чуть затрещала.
«Жизнь стала адом: маму уволили из школы, мы голодали, соседи шарахались от нас, как от прокаженных. Брата Васю не взяли в училище из-за биографии. Мама угасала на глазах, и когда мне исполнилось десять лет, она умерла, сердце не выдержало».
«Мы с братом остались одни. Потом его призвали в армию, отправили в стройбат, на тяжелые работы, а меня – в детдом». Николай сделал глоток чая, горячая жидкость обожгла горло, но он не заметил.
«В детдоме было страшно, голодно, холодно. Но я нашла спасение — рисование и лепку. Я лепила из глины, из пластилина, из чего придется, это помогало не сойти с ума. Воспитательница заметила мой талант и помогла мне поступить в художественное училище в Киеве. Я поступила, это было чудо».
Николай перевернул еще один лист, история затягивала, как водоворот. «В училище я встретила его, Андрея. Талантливый архитектор, студент второго курса, высокий, с умными глазами и добрыми руками. Он увидел мои работы и сказал: «У вас дар»».
«Мы начали встречаться, он знал про мое прошлое, про клеймо, но ему было все равно. «Ты не отвечаешь за грехи других», — говорил он». Николай провел рукой по лицу, усталость навалилась вдруг, тяжелая, как мешок с цементом.
«Мы поженились в 1965 году, скромная свадьба, никакого пира, но мы были счастливы. Я стала Зинаидой Трушко. Мы снимали маленькую комнату, работали, мечтали. Андрей проектировал дома, я лепила скульптуры. Три года, три счастливых года, я думала, что так будет всегда».
Лист заканчивался на этой фразе, Николай взял следующий, но остановился. За окном вьюга выла, как раненый зверь, фура покачивалась, в кабине было тепло, почти душно, но у Николая мороз пополз по спине. Он посмотрел на оставшуюся пачку листов, их было еще много.
Николай медленно сложил прочитанные листы, положил их на колени и закурил новую сигарету. Руки дрожали сильнее, что-то подсказывало ему, что дальше будет только хуже. Пепел от сигареты упал на колени, оставив серый след на джинсах, но Николай смахнул его машинально, даже не заметив.
Он потянулся за следующим листом, время перестало существовать, вьюга за окном, холод, усталость — все растворилось. Остались только слова, выведенные старомодным почерком, и история, которая впивалась в сознание, как рыболовный крючок.
«Три года счастья кончились в 1967-м, осенью Андрей начал посещать какие-то собрания. Встречался с людьми, которых я не знала, приносил домой книги, запрещенные, напечатанные на машинке. Я боялась, просила его остановиться».
«»Зина, я не могу молчать», — говорил он. — «Если все будут молчать, ничего не изменится». Я понимала его, но я боялась, ведь я помнила воронок у нашего подъезда, помнила, как забирали отца». Николай сглотнул, горло пересохло, он отпил остывший чай из термоса, горький, приторно-сладкий.
«В ноябре 67-го его арестовали прямо на работе. Пришли люди в штатском, предъявили ордер: антисоветская пропаганда и агитация. Я была на четвертом месяце беременности. Когда мне сообщили, я упала в обморок прямо в коридоре».
Николай провел рукой по лицу, щетина царапнула ладонь, он не брился два дня. «Его держали в следственном изоляторе, я каждую неделю носила передачи, стояла в очередях с другими женами и матерями. Мы все были одинаковые, молчаливые, бледные, с потухшими глазами».
«Живот у меня рос, я передавала теплые носки, еду, письма, но его я не видела ни разу. На свидание не пускали, режим строгий». Печка в кабине гудела монотонно, как большой шмель, но Николай не замечал.
«Суд состоялся в декабре. Пять лет лагерей строгого режима. Я пришла в зал суда, но меня не пустили, закрытое заседание. Я стояла в коридоре, держась за живот, и молилась, но бесполезно. Его увезли, а куда — не сказали».
Лист дрожал в руках Николая, он сжал пальцы сильнее, разглаживая бумагу. «Шестого января 1968 года у меня начались схватки, рано утром. Я была одна, соседка вызвала скорую. Родила дочку, Леночку, три килограмма 200 граммов, черные волосы, как у Андрея».
«Я держала ее на руках и плакала, плакала от счастья и от горя одновременно». Николай отложил лист, потер глаза, которые горели, словно в них насыпали песка. «Я написала Андрею о рождении дочери, отправила письмо в лагерь, но ответа не было».
«Прошел месяц, второй, третий, я продолжала писать. Рассказывала, как растет Леночка, какая она красивая, как улыбается, как держит мою руку крошечными пальчиками. Молчание». Вьюга за окном усилилась, фура качнулась сильнее, но Николай даже не обернулся.
«В июле 1968 года пришло извещение, официальное, с печатью. Осужденный Трушко Андрей Петрович скончался 18 июня 1968 года, причина смерти – двустороннее воспаление легких. Всё. Даже тело не вернули, похоронен на территории лагеря».
«Я держала этот листок в руках и не могла поверить. Леночке было полгода, она лежала в кроватке и агукала, а я стояла у окна с бумажкой и понимала: я одна. Совсем одна». Николай сложил прочитанные листы, положил их аккуратной стопкой на панель.
Он закурил снова, дым въедался в легкие, щекотал горло. Он выдохнул струю к окну, посмотрел на белую пелену за стеклом и взял следующий лист. «Я не знаю, как я выжила, наверное, Леночка спасла меня. Если бы не она, я бы, наверное, умерла»…
Обсуждение закрыто.