На кладбище было пустынно, погода не располагала к прогулкам среди могил. Крючков пришел, как обычно, с бутылкой водки и куском черного хлеба. Сел на старую скамейку возле материнской могилы, налил водки в граненый стакан.
Выпил, закусил, начал свой обычный монолог. «Прости, мам, я опять натворил. Не хотел, само вышло. Петров подбил, сказал, девка простая, никто не узнает».
Людмила стояла за старым дубом в десяти метрах и слушала. Каждое слово впивалось в сердце, как раскаленная игла. «Значит, не хотел. Значит, сомневался».
«Но все равно сделал. Пошел за дружками, как баран, и теперь кается перед мертвой матерью. Словно это что-то изменит, словно это вернет Дарье украденную жизнь, стертую невинность, разрушенное будущее».
Она подошла тихо, пока он наливал третью. Хлороформ уже не нужен, Крючков пьян. Но нож при себе, на всякий случай.
«Семен Крючков?» — окликнула она. Он обернулся, щурясь сквозь дождь и хмель. Увидел женщину в черном платке, лица не разобрать.
«Чего надо?» — буркнул недовольно. «Поговорить о Дарье Кузнецовой». Крючков протрезвел мгновенно.
Вскочил, пошатнулся, схватился за ограду. «Не знаю никакой…» — начал было, но Людмила перебила. «Знаешь, только что сам признался своей матери».
«Думаешь, мертвые простят то, чего не простят живые?» Крючков смотрел на нее, и в его глазах медленно росло понимание. «Ты… ты ее мать?» — прохрипел он.
Людмила кивнула. «Убьешь?» — спросил он просто, без истерики, по-солдатски. «Нет, смерть — это милосердие».
«Ты будешь жить, но по-другому». Крючков криво усмехнулся: «Как Петров с Костей?» Людмила не ответила, только смотрела, и в этом взгляде было больше ужаса, чем в любых словах.
То, что произошло дальше, стало самым драматичным эпизодом всей этой истории. Крючков, в отличие от своих подельников, не стал сопротивляться. Не стал убегать или драться.
Он медленно опустился обратно на скамейку, налил еще водки, выпил залпом. Потом посмотрел на Людмилу и сказал то, чего она не ожидала. «Давай, делай, что хочешь. Я это заслужил».
Людмила растерялась. Она готовилась к борьбе, к сопротивлению, к необходимости применить силу, но не к этому, не к покорности. «Что, совесть проснулась?» — спросила она зло.
Крючков покачал головой. «Она не спала, просто водкой заливал каждый день с того самого вечера. Знаешь, как она кричала?»
«Твоя дочь… Тихо так, сквозь кляп. Я на войне навидался, но это было хуже». «Почему не остановил их?» — голос Людмилы дрогнул впервые за все время.
«Почему не помог ей?» Крючков пожал плечами: «Трус, пьяный трус. Петров сказал, что она никто, обычная девка с завода, а он завхоз, у него связи».
«Костька вообще рассмеялся, говорил, что папаша любое дело замнет. А я… Я просто стоял и смотрел, а потом сам»….
