Первое, что он увидел — женщину в мужской одежде, сидящую напротив на ящике. Керосиновая лампа отбрасывала пляшущие тени на стены подвала. Парень попытался двинуться — руки и ноги связаны.
Попытался крикнуть — во рту кляп. И тут он узнал ее. Несмотря на одежду, несмотря на полумрак, узнал мать той девчонки.
В глазах Кости появился животный ужас. «Здравствуй, Константин». Голос Людмилы был спокоен, почти ласков.
«Я долго думала, что с тобой сделать. С Петровым было просто: он старый, ему уже все равно. А ты молодой, у тебя вся жизнь впереди была».
Была. Она достала бритву, медленно раскрыла. Лезвие блеснуло в свете лампы.
«Знаешь, что я слышала вчера в пивной? Как ты хвастался? Как смеялся? Моя дочь до сих пор просыпается с криками по ночам, а ты смеешься?»
Константин Золотарев выл, как раненый зверь, несмотря на кляп. Слезы и сопли текли по его лицу. Он бился в путах так, что веревки врезались в запястья до крови.
Но Людмила была неумолима. Она действовала медленно, методично, с той же точностью, с какой вытачивала детали на своем станке. Только теперь материалом была не сталь, а живая плоть того, кто посмел тронуть ее дочь.
«Знаешь, что самое страшное?» — говорила она, работая. «Вы даже не считали это преступлением. Для вас это была забава, развлечение, как в анекдот сходить».
«Петров потом еще неделю на работе похвалялся, какой он молодец. А ты? Ты вообще считал, что имеешь право, потому что папа — директор, потому что все можно купить, все можно замять».
Процедура заняла больше времени, чем с Петровым. Золотарев был моложе, крепче, сопротивлялся отчаянно. Дважды ему удавалось почти вырваться, и Людмиле приходилось снова использовать хлороформ.
К утру все было кончено. Парень лежал на холодном полу подвала, привязанный к трубе, живой, но уже никогда не будет прежним. Людмила оставила его там, предварительно убедившись, что кровотечение остановлено.
Не из милосердия она хотела, чтобы он жил. Жил и помнил. Золотарева-младшего нашли только через сутки.
Отец забеспокоился, когда сын не пришел домой второй день подряд. Подняли на ноги милицию, обыскали все привычные места. Нашел его все тот же дворник, что подметал возле заброшенных домов.
Услышал стоны из подвала, спустился посмотреть. То, что он увидел, заставило старика выбежать на улицу и блевать прямо в канаву. Директор универмага Золотарев-старший примчался в больницу на служебной машине.
Врачи встретили его мрачными лицами: «Да, жить будет, физически восстановится. Но…» Старший Золотарев, крупный мужчина с лицом бульдога, вдруг осел на стул и заплакал.
Не просто заплакал — зарыдал, как ребенок. Единственный сын, наследник, продолжатель рода. Теперь никогда не будет у него внуков.
Город загудел, как потревоженный улей. Два случая за две недели — это уже не случайность, это система. Кто-то целенаправленно мстил.
Но кому? За что? Следователь Воронцов, конечно, связал оба дела.
Петров и Золотарев были приятелями, часто выпивали вместе. Может, у них были общие враги или общие грехи? Воронцов навестил Золотарева в больнице.
Парень лежал под капельницей, бледный как полотно. На вопросы отвечал неохотно, путался в показаниях. Сначала говорил, что напали трое неизвестных, потом, что была женщина, потом снова, что ничего не помнит, все как в тумане.
Воронцов смотрел на него долгим взглядом и вдруг спросил прямо: «Кузнецову, Дарью, помнишь? Студентку медучилища». Золотарев дернулся, как от удара током.
В глазах мелькнул ужас. «Не знаю никакой Кузнецовой», — прохрипел он и отвернулся к стене. Больше от него Воронцов ничего не добился…
