Она взяла кусок вареного мяса со своей тарелки, медленно, методично начала резать. Тупое лезвие рвало волокна, но Людмила продолжала. «Можно отрезать что угодно, просто это займет больше времени и будет больнее».
Никто не двинулся. Людмила дорезала мясо, вытерла нож о салфетку, положила обратно. Села доедать обед.
Мужчины за соседним столом поспешно встали и ушли. С того дня в ее присутствии никто не рассказывал подобных шуток. Но главное произошло ночью.
Людмила не спала третьи сутки подряд. Сидела на кухне, пила холодный чай и думала. В какой-то момент она встала, подошла к шкафу, достала старый фотоальбом «Военные годы».
Вот она, молодая, у станка, точит снаряды. Вот с подругами на субботнике. А вот та фотография, которую она прятала даже от мужа.
Группа женщин в телогрейках, все с серьезными лицами. Подпольная ячейка завода на случай оккупации. Их учили многому: диверсии, слежка, устранение часовых.
«Если враг придет, вы должны быть готовы на все», — говорил инструктор госбезопасности. Враг не пришел тогда, но пришел теперь. Только это был не внешний враг в чужой форме.
Это были свои, местные, которые посмели тронуть ее дочь. И Людмила поняла. Она готова.
Все эти навыки, дремавшие пятнадцать лет, вдруг проснулись. Как следить незаметно? Как выбрать место?
Как сделать так, чтобы жертва не кричала? Как нанести максимальный урон, но оставить в живых? Это было сложнее всего, но и этому учили.
Она достала из альбома маленькую записную книжку, спрятанную между страниц. Шифр, которым пользовались в группе. Начала писать.
План. Не эмоциональный порыв мести, а холодный, выверенный план военной операции. Цели: Петров, Золотарев, третий неизвестный.
Задача: максимальное возмездие. Условие: остаться на свободе, чтобы поддержать Дарью. Соседка Марфа Ивановна потом рассказывала следователям, что в ту ночь видела странное.
Людмила стояла у окна до рассвета, неподвижная как статуя. «Я подумала, молится, наверное, за дочку». Но Людмила не молилась.
Она превращалась из жертвы обстоятельств в охотника. Из матери, раздавленной горем, в машину возмездия. Людмила слушала дочь, и с каждым словом что-то внутри нее каменело.
Три имени. Вернее, два имени и приметы третьего. Петров, завхоз мясокомбината, 45 лет.
Жена в городском совете. Золотарев Константин, 23 года. Единственный сын директора универмага, известный гуляка и выпивоха.
И неизвестный со шрамом. Людмила запомнила каждую деталь. После разговора она поцеловала дочь в лоб, сказала, что все будет хорошо, и ушла домой.
Но дома она не легла спать. Села за стол и начала писать. Размеренно, аккуратным почерком.
Словно производственный отчет. На следующий день Людмила снова пошла к следователю Воронцову. Назвала имена.
Воронцов поморщился, покачал головой. «Людмила Павловна, вы понимаете, кого обвиняете? У Петрова жена в городском совете.
Золотарев-старший половину города снабжает товаром. Без доказательств я даже вызвать их на допрос не смогу. А слова вашей дочери?»
«Извините, но она в таком состоянии, что любой адвокат докажет, что это бред травмированного сознания». Людмила молчала. Потом спросила прямо: «То есть ничего не будет?»
Воронцов отвел глаза: «Я постараюсь, но не обещаю». Людмила вышла из милиции и направилась не домой, а на мясокомбинат.
Она знала, где он находится. Весь город знал: огромное серое здание на окраине, откуда запах крови и жира разносился на километр. У проходной она остановилась.
Достала папиросы. Курить она начала в войну, когда работала по двенадцать часов в цеху. Теперь курила редко, но в кармане телогрейки всегда лежала пачка крепких папирос.
Простояла так час, наблюдая. Пять вечера, рабочие потянулись к выходу. Петров вышел в половине шестого.
Грузный, лысеющий, в добротном пальто, сел в черную машину и уехал. Следующие две недели Людмила жила странной двойной жизнью.
Днем работала в цеху, навещала дочь в больнице, готовила еду, разговаривала с соседками. Никто не замечал перемен, разве что стала молчаливее. Но это понятно — переживает за девочку…
