Председатель комиссии, седой мужчина с полковничьими погонами под пиджаком, долго изучал ее личное дело. «Кузнецова Людмила Павловна, сорок два года, вдова фронтовика, ударница производства. Дочь, Кузнецова Дарья, девятнадцать лет, студентка медучилища, пострадала от нападения неизвестных в марте этого года».
«Это верно?» — «Верно», — ответила Людмила. «И вы утверждаете, что не имеете никакого отношения к нападениям на граждан Петрова, Золотарева и Крючкова?»
Людмила посмотрела ему прямо в глаза. «У меня есть алиби на все эти дни. Я была на работе или в больнице с дочерью».
«Можете проверить табель, опросить свидетелей». Полковник кивнул. «Мы проверили, действительно, формально вы чисты. Но неформально…»
Повисла тишина. Наконец, Людмила заговорила, медленно взвешивая каждое слово. «Товарищ полковник, представьте, у вас есть дочь: молодая, красивая, с будущим».
«И вот трое подонков, извините за выражение. Трое мужчин насилуют ее. Калечат физически и морально».
«А система, которая должна защищать, разводит руками. Мол, доказательств нет, свидетелей нет, да и люди это непростые, со связями. Что бы вы сделали?»
Полковник молчал, потом вздохнул: «Я бы… Важно, что закон есть закон». «Чей закон?» — спросила Людмила.
«Тот, что защищает насильников со связями? Или тот неписаный закон, по которому мать защищает свое дитя любой ценой?» Один из членов комиссии, молодой капитан, вмешался.
«Гражданка Кузнецова, вы понимаете, что самосуд недопустим в нашем обществе?» Людмила повернулась к нему. «А насилие над девятнадцатилетней девушкой допустимо?»
«Знаете, что мне сказал следователь Воронцов? Что без показаний дочери дело не двинется, а дочь месяц не могла говорить от шока. Когда заговорила — поздно, говорят, доказательств нет».
«Так где же ваша справедливость, товарищ капитан?» Допрос продолжался три часа. Людмила отвечала спокойно, логично, не путалась в показаниях.
«Да, знала всех троих в лицо, город маленький, все друг друга знают. Нет, не имела к ним претензий до марта этого года. Да, подозревала их в нападении на дочь».
«Нет, не предпринимала никаких действий, доверилась правоохранительным органам». На все каверзные вопросы у нее были ответы, подкрепленные фактами и свидетельскими показаниями. Комиссия работала в городе еще неделю.
Опросили десятки человек: соседей, коллег, медперсонал — и столкнулись с удивительным явлением — стеной молчания. Никто ничего не видел, не слышал, не знал. Более того, все как один давали Людмиле блестящие характеристики.
«Прекрасная мать», «образцовая работница», «никогда мухи не обидит», «святая женщина, столько пережила». Даже те, кто наверняка что-то подозревал, молчали.
Врач, лечивший Петрова, на вопрос о характере травм ответил: «Типичные для пьяной драки, ничего необычного». Хотя любой медик понял бы, что такие травмы не наносят в драке. Слишком аккуратно, слишком целенаправленно.
Медсестра, дежурившая в ночь, когда привезли Золотарева, клялась, что не слышала, как он бредил. О том, что это была она, мать той девчонки, что она отомстила. Следователь Воронцов был вызван последним….
