Только теперь, когда она шла по улице, люди расступались. Не явно, не демонстративно, но расступались. В цеху с ней стали здороваться иначе: с уважением, смешанным со страхом.
Начальник смены, раньше покрикивавший на работниц, теперь обращался исключительно вежливо. «Людмила Павловна, не могли бы вы?» Она делала вид, что не замечает перемен.
Дарья выписалась из больницы в начале июня похудевшая, бледная, но уже способная улыбаться. Людмила привезла ее домой на такси — невиданная роскошь для простой работницы. Соседи по коммуналке встретили сдержанно, но тепло.
Старушка Марфа Ивановна испекла пирог, семья Громовых подарила отрез на платье. Все старались не смотреть Дарье в глаза, но она и не искала этих взглядов. Первую неделю дома девушка почти не выходила из комнаты.
Сидела у окна с книгой, смотрела на улицу. Людмила не настаивала, не торопила. Знала: нужно время.
Много времени. На вторую неделю Дарья вышла в магазин за хлебом. На третью дошла до училища, поговорила с преподавателями о восстановлении.
Медленно, осторожно, как учится ходить после тяжелой болезни, она возвращалась к жизни. Однажды вечером, когда они пили чай на кухне, Дарья вдруг спросила: «Мам, а что с ними? С теми тремя?»
Людмила спокойно отпила из кружки. «Говорят, на них напали, все трое в больнице, но жить будут». Дарья долго молчала, крошила хлеб.
«Они теперь не смогут?» — вопрос повис в воздухе. «Не смогут», — подтвердила Людмила. «Никогда».
Дарья кивнула и больше не возвращалась к этой теме. Но той ночью Людмила слышала, как дочь плачет в подушку. Не от страха или боли.
Это были другие слезы. Слезы облегчения, словно огромный камень свалился с души. Утром Дарья впервые за три месяца улыбнулась по-настоящему.
Не через силу. «Мам, я хочу вернуться к учебе. Стать врачом, помогать людям».
Людмила обняла дочь. «Конечно, доченька. Ты станешь прекрасным врачом».
А потом случилось непредвиденное. В середине июня к Людмиле пришел следователь Воронцов. Не в форме, в гражданском.
Постучал вечером, когда Дарья уже спала. Людмила открыла, увидела его и застыла. «Можно войти?» — спросил Воронцов тихо.
Она молча отступила в сторону. Они сели на кухне. Воронцов долго молчал, вертел в руках папиросу, не закуривая.
Наконец заговорил. «Я все знаю, Людмила Павловна. С самого начала знал».
«Но доказательств нет и не будет. Потерпевшие молчат, свидетелей нет. Дело закрыто».
«Зачем пришли?» — спросила Людмила ровно. Воронцов поднял на нее усталые глаза. «Предупредить:
