Весна 1950 года. Промышленный городок в одной из областей. В полутёмном подвале кирпичного дома женщина средних лет склонилась над связанным мужчиной.
В её руках обычный кухонный нож, которым она вчера резала хлеб к ужину. Мужчина пытается кричать сквозь кляп, но из горла вырываются только сдавленные хрипы.
Женщина не дрожит. Её движения точны и выверены. Словно она готовилась к этому моменту долгие недели.
Через несколько минут всё закончится, и местный завхоз Петров навсегда потеряет то, что делало его мужчиной. Но чтобы понять, как заводская работница и примерная мать превратилась в ночного мстителя, нужно вернуться на два месяца назад.
Людмила Кузнецова работала на оборонном заводе номер 182 с самого начала войны. Токарь шестого разряда. Это звучало гордо в те времена.
Сорок два года, вдова фронтовика, одна растила девятнадцатилетнюю дочь Дарью. Соседи по коммуналке говорили о них только хорошее. Тихие, вежливые, никогда не скандалят.
По воскресеньям Людмила пекла пироги с капустой, и запах разносился по всему этажу. Дарья училась в медицинском училище, мечтала стать фельдшером.
Светлые косы до пояса, голубые глаза — вылитый отец, погибший на фронте, когда девочке было всего восемь лет. Их комната в коммуналке — двадцать квадратных метров на двоих. Печка, две железные кровати, стол у окна, где Дарья готовилась к экзаменам.
На стене довоенная фотография. Молодой мужчина в военной форме обнимает женщину с младенцем на руках. Это все, что осталось от прежней жизни.
Людмила никогда не жаловалась. В цеху она была ударницей, портрет висел на доске почета, начальство ценило: не пьет, не прогуливает, перевыполняет план. А по вечерам спешила домой — готовить ужин, проверять у Дарьи уроки.
Приходилось штопать единственное выходное платье дочери. Март выдался на редкость холодным. Снег все никак не хотел таять.
Хотя по календарю уже давно должна была прийти весна. В тот четверг, 23 марта, Дарья задержалась в училище. Готовились к практике в больнице.
Людмила не волновалась поначалу. Дочь часто оставалась с подругами позаниматься. Но когда стрелки часов перевалили за десять вечера, материнское сердце забилось тревожно.
В одиннадцать она накинула телогрейку и пошла к училищу. Здание было темным. Сторож сказал, что студенты разошлись еще в шесть.
Людмила обошла подруг Дарьи. Никто не видел ее после занятий. Всю ночь мать искала дочь.
Милиция отмахнулась: мало ли, девка молодая, может, с кавалером загуляла. Утром, когда расцвело, местный дворник нашел Дарью в заброшенном сарае за мясокомбинатом.
Девушка лежала на грязном брезенте, платье разорвано, лицо в кровоподтеках. Она была жива, но не отвечала на вопросы, только смотрела в одну точку остекленевшими глазами.
Современники вспоминали, что крик Людмилы, увидевшей дочь в таком состоянии, было слышно на три квартала. Больничная палата встретила их запахом карболки и безысходности.
Пожилая врач, осмотрев Дарью, только покачала головой и отвела Людмилу в коридор. Разговор был короткий и страшный.
Девушка пережила насилие со стороны нескольких человек, следы побоев по всему телу, внутренние повреждения. Сможет ли иметь детей — большой вопрос. Но самое страшное — психологическая травма.
Дарья не говорила, не плакала, только лежала, уставившись в потолок. Людмила просидела у кровати дочери трое суток, не смыкая глаз.
На четвертый день Дарья вдруг схватила ее за руку и прошептала одно слово…
