Судья вынес смертный приговор мужчине, пока в зал не зашла собака с уликой, которая всё изменила. Он знал, что никто ему не верит: ни прокурор, ни присяжные, ни даже тот, кто сидел с ним в одной камере последние недели. Он знал и всё равно надеялся.
На что? На чудо? На правду? Нет. Он надеялся только на одно — что Рустам поймёт.
— Алексей Морозов, встаньте.
Зал суда замер. Глухой гул кондиционеров, покашливание старого репортёра на галёрке и шорох ручки в протоколе — всё это было куда громче слов судьи. Алексей поднялся медленно, будто знал, что это последний раз, когда его просят подняться не для того, чтобы увести навсегда.
— Суд признал вас виновным в тяжком убийстве Софии Рэндалл. Приговор — смертная казнь.
В зале не прозвучало ни возгласа, ни стонов, только кто-то щёлкнул авторучкой. Всё было решено заранее. Он не дрогнул, только взгляд скользнул по сторонам. Где-то там, в коридоре за бетонной стеной, его ждала старая немецкая овчарка по кличке Рустам.
Пёс сидел в переноске, как всегда спокойный, будто понимал всё с первого взгляда. Софию он любил. Это была, пожалуй, единственная женщина, которая умела заставить его молчать и не злиться. Они познакомились после его увольнения из полиции, и за пару месяцев она успела войти в его жизнь так, будто жила там всегда. А потом её нашли мёртвой. В квартире были следы жестокой борьбы.
Дверь не взломана. Отпечатки на горлышке бутылки. Его ботинок в пятне. ДНК на её теле.
— Всё сходилось, — говорили ему. — Меня подставили. Им было всё равно.
— У вас есть последнее слово? — спросил судья.
Алексей не ответил сразу. Он посмотрел на прокурора, на присяжных, на пустую скамью, где раньше сидела мать Софии.
— Да, — сказал он наконец. — Когда всё закончится, я хочу, чтобы мне позволили увидеть моего пса, Рустама.
Судья нахмурился.
— Это ваше последнее желание?
— Да.
Судья кивнул, не понимая, зачем человеку, обречённому на смерть, видеть собаку. Протокол зафиксировал: «Последнее желание — встреча с собакой Рустамом».
Алексея вывели из зала. Он шёл спокойно, как шёл когда-то в допросную, как шёл на облаву. Только тогда на поясе была кобура, рация, удостоверение. Теперь только наручники и цифры на спине комбинезона. За стеклом он увидел её мать. Та смотрела прямо на него. Устало, без слёз, но с ненавистью. Он не опустил взгляд. Потому что сам уже перестал понимать, зачем вообще ещё смотрит на этот мир.
Когда его закрыли в одиночке, он впервые позволил себе лечь не на койку, а прямо на бетонный пол. Никакой боли. Просто тишина и холод. Иногда тюремный врач приходил с таблетками, а капеллан предлагал исповедь. Алексей молчал. Говорить было не с кем.
Прошло три дня. На четвёртый к нему зашёл охранник с хмурым лицом:
— Твоя собака тут.
Алексей сел.
— Где?
Обсуждение закрыто.