Он был режиссером этого театра абсурда, и он откровенно наслаждался игрой своей главной актрисы. Елена порхала вокруг свекрови, как легкая бабочка. Она принесла ей горячий чай с куском пирога, рассказывала какие-то незначительные позитивные новости, постоянно улыбалась, не давая улыбке сползти с лица.
Надежда Петровна откусила кусочек пирога и вдруг сказала: «Вкусно, совсем как у меня раньше получалось. У тебя всегда были самые вкусные пироги, дочка».
«Мамочка», – подхватил игру Дмитрий, садясь рядом на подлокотник. «Лена, а ты помнишь, как мама учила тебя его печь?» «Конечно, помню», – с готовностью ответила Елена. «Мы тогда всю кухню в муке перепачкали, смеялись так».
Она безбожно врала, ничего этого никогда не было, но она говорила так убедительно и живо, что на мгновение сама почти поверила в эту сладкую ложь. Вечер прошел в этой странной, натянутой как струна атмосфере. Елена отыграла свою роль безупречно.
Она была идеальной невесткой, идеальной хозяйкой. Но под маской радушия скрывался леденящий душу ужас. Она боялась каждого своего неосторожного слова, каждого жеста.
Она физически чувствовала на себе постоянный, давящий взгляд Дмитрия, и этот взгляд не давал ей расслабиться ни на долю секунды. Когда пришло время укладывать Надежду Петровну спать, Дмитрий скомандовал: «Лена, проводи маму в ее комнату». Елена послушно повела свекровь наверх, в ту самую комнату, которая еще недавно была завалена коробками с ее вещами.
Теперь там стояла старая мамина кровать, ее платяной шкаф, ее трюмо. Все было расставлено как раньше. Она помогла ей лечь, подоткнула одеяло.
Надежда Петровна вдруг взяла ее за руку своей сухой ладонью. «Ты хорошая девочка», — тихо сказала она. «Спасибо тебе за все».
У Елены предательски навернулись на глаза слезы. Но она быстро, незаметно их смахнула и снова улыбнулась. «Спите, мамочка.
Спокойной ночи». Она вышла из комнаты и тихо, стараясь не скрипнуть, прикрыла дверь. Дмитрий уже ждал ее в коридоре, скрестив руки.
«Молодец», — скупо похвалил он. «Ты оказалась хорошей актрисой. Я почти тебе поверил.
А теперь иди на свое место». И он кивком указал на дверь ее комнаты-тюрьмы. Она молча, опустив голову, вошла внутрь.
Он привычно запер за ней дверь. Иллюзия нормальной жизни закончилась. Она снова была бесправной пленницей.
Она сняла красивое платье, смыла в раковине косметику и легла на жесткий пол на свое тонкое одеяло. Она слышала, как за стеной, в своей теплой уютной постели, мирно спит его мать. А она лежит здесь, на холодном полу, как собака.
И в этот момент она с пугающей ясностью поняла, что это и была его настоящая, изощренная месть. Не физическая боль от работы, не унижение грязью. А этот чудовищный контраст.
Эта секунда подаренной надежды, которая сменилась еще более глубоким, черным отчаянием. Он дал ей почувствовать вкус нормальной жизни, чтобы потом с еще большей силой швырнуть ее обратно в грязь и безысходность. Он не просто наказывал ее тело, он методично уничтожал ее душу, шаг за шагом.
И она поняла, что у этого страшного спектакля обязательно будет продолжение. И финал этого спектакля будет еще страшнее всего, что было до этого. Эти визиты матери стали для Елены самой изощренной пыткой, которую только мог придумать воспаленный ненавистью разум Дмитрия.
Каждые выходные повторялся один и тот же жестокий сценарий. В пятницу вечером он бросал ей ее платье и косметичку, давая несколько часов на то, чтобы превратиться из замученной, грязной рабыни в сияющую хозяйку дома. Затем он привозил Надежду Петровну, и начинался двухдневный марафон лжи.
Елена встречала, улыбалась, ухаживала, подавала на стол, убирала, и все это под неусыпным, тяжелым взглядом мужа. Она научилась быть идеальной актрисой, достойной «Оскара». Ее улыбка была безупречной, голос мягким и бархатистым, движения плавными.
Но внутри нее все кричало от дикого ужаса и глубокого отвращения к самой себе. Самым мучительным было то, что Надежда Петровна в своем блаженном неведении начала искренне к ней привязываться. Она ласково называла ее Леночкой, хвалила ее стряпню, иногда даже гладила ее по руке, приговаривая, какая она заботливая и добрая.
И в эти моменты Елене хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Каждое доброе слово свекрови было для нее словно прикосновение раскаленного железа к открытой ране совести. А в воскресенье вечером Дмитрий увозил мать обратно в реабилитационный центр.
И для Елены сказка мгновенно заканчивалась. Он отбирал у нее красивую одежду, снова запирал в ее комнате-тюрьме, и она снова превращалась в бессловесную тень, перебирающую вонючую шерсть или отмывающую полы до кровавых мозолей. Этот резкий контраст между двумя днями иллюзорного счастья и пятью днями беспросветного рабства медленно сводил ее с ума.
Он не давал ей привыкнуть и смириться со своим положением, каждый раз даря ложную надежду, чтобы потом с наслаждением растоптать ее. Дмитрий же, казалось, получал от этого процесса садистское удовольствие. Он видел, как она страдает, как ломается ее воля.
Он наблюдал за ней во время этих семейных ужинов и видел в ее глазах, за идеально нарисованной маской счастья, бездну отчаяния и страха. И это питало его душу. Состояние Надежды Петровны действительно улучшалось с каждой неделей.
Она начала вспоминать отрывки из детства сына, какие-то старые семейные рецепты, имена давно умерших родственников. Но все, что касалось последних страшных месяцев перед возвращением Дмитрия, было надежно скрыто плотной пеленой амнезии. Врачи называли это защитным механизмом психики, спасающим рассудок…
Обсуждение закрыто.