Там же ничего нет, пусто! Один строительный хлам. Я специально заперла его, чтобы не лазили всякие бродяги».
Дмитрий не слушал ее лепет, продолжая идти к цели. Он подошел к сараю и увидел, что на ржавых петлях висит новенький, блестящий навесной замок.
«Зачем на старом сарае с хламом такой мощный новый замок, Лена?» – спросил он, не оборачиваясь к жене. Она замялась, подбирая слова. «Ну, я же говорю, чтобы никто посторонний не залез.
Бомжи всякие ходят. Дай мне ключ от замка». «У меня его нет с собой.
Я его, кажется, потеряла», — быстро проговорила она. «Дима, пойдем в дом, пожалуйста.
Ты устал с дороги, тебе нужно отдохнуть, принять душ». Она попыталась взять его за руку, но он отдернул ее резко, как от открытого огня.
Ее ложь была настолько очевидной, настолько жалкой и липкой, что у него потемнело в глазах. Он внимательно посмотрел на маленькое, затянутое вековой паутиной окошко сарая, и ему показалось, что там, в глубине темноты, что-то мелькнуло.
Дмитрий больше не произнес ни слова. Он обошел сарай вокруг, выискивая глазами что-нибудь тяжелое. Возле зоны барбекю он заметил увесистый декоративный булыжник, бывший частью альпийской горки.
Он без видимых усилий поднял камень и решительно подошел к двери. Елена истерично закричала: «Дима, не надо!
Что ты делаешь, ты же все сломаешь! Отойди немедленно!» — ледяным тоном приказал он.
Она в страхе отшатнулась, напуганная выражением его лица — он никогда раньше не смотрел на нее так. Это был взгляд абсолютно чужого, смертельно опасного человека.
Он размахнулся и со всей силы обрушил камень на замок. Раздался противный скрежет металла, и после второго удара дужка замка не выдержала.
Замок с лязгом упал в траву. Дмитрий отбросил камень в сторону, схватился за старую деревянную ручку и с силой рванул дверь на себя. Дверь с жалобным стоном поддалась, открывая черный, зловонный проем.
Первое, что ударило в нос, была чудовищная, невыносимая вонь — адская смесь нечистот, прелой соломы и запаха застарелой болезни. Когда глаза немного привыкли к полумраку, он увидел картину, которая заставила его застыть на месте, а кровь в жилах превратиться в лед. В дальнем углу, на куче грязного тряпья, съежившись в комок, сидела маленькая, иссохшая старушка.
Ее седые волосы были спутаны в колтуны, лицо покрыто слоем грязи, а глаза, огромные и полные животного ужаса, смотрели на него из темноты. На ней была надета какая-то рваная фуфайка, а ноги были кое-как укутаны в старое дырявое одеяло. Рядом с ней прямо на земляном полу стояла собачья миска с мутной водой и тарелка с засохшими хлебными корками.
Это была его мать. Его родная, любимая мама, Надежда Петровна. Она смотрела на вошедшего и совершенно не узнавала его.
Она мелко дрожала то ли от пронизывающего холода, то ли от дикого страха. Дмитрий сделал неуверенный шаг вперед, его ноги стали ватными.
«Мама!» – прошептал он, и голос его предательски сорвался. Старушка вздрогнула от звука и попыталась отползти дальше, впиться в самый темный угол, словно затравленный зверек. Она что-то бессвязно бормотала себе под нос, какие-то обрывочные фразы.
Елена стояла за его спиной, ее лицо стало белым как полотно. «Это совсем не то, что ты думаешь! Она сошла с ума, честное слово!
Она сама сюда пришла жить, я не могла ее вытащить оттуда. Она кидалась на меня с кулаками», – жалко залепетала она, понимая, что все кончено. Дмитрий медленно повернул голову и посмотрел на жену.
В его глазах больше не было ни любви, ни жалости, ни даже ярости. Там зияла лишь черная, бездонная пустота, которая была страшнее любого крика и угроз. Он снова перевел взгляд на мать.
Он опустился перед ней на колени, прямо в грязь и нечистоты. «Мама, это я, Дима, твой сын». Я вернулся домой.
Он осторожно протянул к ней руку, и она вздрогнула, но не отстранилась. Она вглядывалась в его лицо, и в ее потухших глазах на мгновение вспыхнула робкая искорка узнавания.
«Димочка», – прошелестели ее потрескавшиеся, сухие губы. «Это правда ты?» «Да, мама, это я», – ответил он, и по его небритой щеке скатилась первая скупая мужская слеза, горячая и жгучая.
Он бережно взял ее исхудавшую, ледяную ладонь в свою. Кожа была сухой, как пергамент, и шершавой. Он заметил на ее запястьях и щиколотках темные, уже почти зажившие кольцевые ссадины, словно следы от веревок.
Он поднял на Елену взгляд, полный такой концентрированной ненависти, что та в ужасе отшатнулась и прижалась спиной к стене сарая. Дмитрий осторожно, как величайшую драгоценность, поднял мать на руки. Она была легкой, словно ребенок.
Он вынес ее из этого зловонного ада на дневной свет. Он понес ее в дом, в этот теперь чужой, стерильный особняк. Он прошел мимо оцепеневшей от страха Елены, даже не удостоив ее взглядом.
Он поднялся на второй этаж, ударом ноги распахнул дверь в гардеробную — бывшую комнату матери — затем развернулся и пошел в их спальню. Он подошел к огромной кровати и бережно опустил мать на белоснежное шелковое покрывало, пачкая его грязью и соломой. Она смотрела на него снизу вверх, и по ее морщинистым щекам текли ручьи слез.
«Прости меня, сынок, я не уберегла наш дом», – прошептала она. «Это ты меня прости, мама», – тихо сказал он, гладя ее по спутанным седым волосам. «Это я тебя не уберег».
Он вышел из спальни и плотно закрыл дверь. Елена все еще стояла на первом этаже, ее била крупная дрожь. «Что ты собираешься делать?» – испуганно спросила она, когда он появился на лестнице.
Дмитрий медленно спускался по ступеням, и каждый его тяжелый шаг гулко отдавался в гробовой тишине дома. Он подошел к ней вплотную. Она была ниже его на голову…
Обсуждение закрыто.