Она писала мелким, аккуратным почерком, который резко контрастировал с размашистыми каракулями доктора Лопотникова, ставшими причиной всех ее бед. Она писала так, как когда-то писала оперативные планы в штабе своего подразделения, четко, логично, с разбивкой на этапы, с указанием необходимых ресурсов, возможных рисков и вариантов отхода. Военная подготовка научила ее одному важному правилу, которое она повторяла себе как мантру.
Месть – это блюдо, которое подают холодным. Горячая месть – это нож в подворотне, это пьяная драка, это крик в лицо обидчику, после которого ты оказываешься в тюрьме, а он – в роли жертвы. Холодная месть – это шахматная партия, в которой противник не знает, что он играет, пока не услышит мат.
Она не собиралась действовать импульсивно, как действовала в кабинете Ермилова. Тот бросок через бедро был рефлексом неконтролируемой реакции тела на физическое нападение, и именно его неконтролируемость привела ее в зал суда. На этот раз все будет иначе.
На этот раз каждый шаг будет продуман, каждая деталь просчитана, каждый риск учтен и минимизирован. Она провела за столом шесть часов подряд, не вставая, не ев, не пив. Шесть часов, в течение которых тетрадь в клетку заполнялась схемами, списками, временными графиками и стрелками, соединяющими одни пункты с другими в логическую цепочку, неумолимую, как часовой механизм бомбы.
Она записала все, что знала о семье Ермилова, а знала она немало, потому что за три месяца работы в больнице внимательно слушала разговоры коллег, и информация, которая для обычного человека была бы просто сплетнями, для бывшего агента разведки превращалась в разведданные. Распорядок дня Милославы, маршрут Велемира из гимназии, марка и номер машины Ермилова, адрес их квартиры, имена друзей и родственников, финансовое положение семьи, слабости и привычки каждого члена. Она знала, что Милослава каждый вторник и четверг ездит в фитнес-клуб на улице Державина, потому что медсестра Любава Мирошкина однажды упомянула, что видела жену главврача, выходящей оттуда с мокрыми после бассейна волосами.
Она знала, что Велемир возвращается из гимназии на электричке до станции Волхов и затем идет пешком через парк, потому что однажды слышала, как Ермилов ругался по телефону с сыном, требуя, чтобы тот не срезал через парк в темноте. Она знала, что у Ермилова есть накопление, как минимум несколько миллионов, потому что он сам хвастался этим на новогоднем корпоративе, выпив лишнего и потеряв контроль над языком. Когда за окном стемнелой фонари во дворе зажглись своим тусклым оранжевым светом, Радмила отложила ручку и перечитала написанное.
12 страниц убористым почерком полный план операции, разбитый на три фазы – подготовка, исполнение, отход. Она посмотрела на эти страницы глазами профессионала и увидела в них то, что увидел бы любой опытный оперативник – безупречную логику, минимум слабых мест и высокую вероятность успеха. Но она также увидела и другое – то, что план невозможно реализовать в одиночку.
Ей нужны были люди, не случайные знакомые, не наемники с улицы, а проверенные, надежные, профессиональные люди, которым она могла доверять так же, как доверяла когда-то в бою. Люди, с которыми она ходила под пулями и которые не предадут ее ни за какие деньги. Она закрыла тетрадь, спрятала ее в тайник за вентиляционной решеткой на кухне, старая привычка, от которой невозможно избавиться, и достала из кармана куртки старый кнопочный телефон, купленный за наличные на барахолке, без регистрации, без привязки к имени.
Она набрала по памяти номер, который не записывала нигде и не забывала никогда, номер человека, с которым когда-то лежала в одном окопе под перекрестным огнем, и который сказал ей тогда, задыхаясь от дыма и прижимая к груди простреленную руку, «Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, любая, в любое время, позвони и я приду». Она нажала кнопку вызова и поднесла телефон к уху. Гудки шли долго «один, два, три, четыре», а затем на том конце раздался низкий, хриплый мужской голос «Слушаю».
Радмила помолчала секунду и произнесла «Добрыня, это я. Мне нужна твоя помощь». И в этих простых словах «Мне нужна твоя помощь» была заключена судьба нескольких человек, которые в этот майский вечер еще не знали, что их жизнь вот-вот изменится навсегда и что причиной этого изменения стал один рывок за волосы в кабинете на четвертом этаже провинциальной больницы. Добрыня Скуратов приехал в Волхов через двое суток после звонка Радмилы.
Не потому, что медлил или сомневался, а потому, что был человеком, который никогда не действовал, не подготовившись. Он сел в поезд из Одессы, где последние три года работал начальником смены в частном охранном предприятии, обеспечивавшем безопасность портовых складов. Работа скучная, однообразная, нетребующая и десятой доли тех навыков, которыми он обладал, но дающая стабильную зарплату, медицинскую страховку и возможность жить тихой, незаметной жизнью, к которой он стремился после увольнения из армии.
Добрыне было 40 лет и он выглядел именно так, как должен выглядеть бывший военный сапер, проведший 15 лет на службе. Широкоплечий, кряжестый, с короткими, почти под ноль стриженными рыжеватыми волосами, квадратной челюстью и руками, похожими на совковые лопаты. Большими, грубыми, с толстыми пальцами, покрытыми мелкими шрамами от осколков, проволоки и металлических корпусов мин, которые он обезвреживал на протяжении всей своей карьеры.
На левой руке у него не хватало мизинца, потерял при разминировании самодельного взрывного устройства, когда детонатор сработал на долю секунды раньше расчетного времени. Он носил этот дефект с тем же спокойным безразличием, с которым старый моряк носит татуировки, как метку прожитой жизни, не требующую ни объяснения, ни сочувствия. Добрыня был человеком немногословным, не от угрюмости или недоверия к людям, а от глубокого, почти философского убеждения в том, что большинство слов, которые произносят люди, лишены смысла и что по-настоящему важные вещи лучше всего выражаются действиями, а не речами.
За все время совместной службы с Радмилой он ни разу не повысил голос, ни разу не выругался и ни разу не произнес ни одного лишнего слова. И именно это молчаливое спокойствие, эта гранитная надежность делали его идеальным человеком для любой операции, где требовались хладнокровие и точность. Они встретились на автовокзале Волхова, маленьком, обшарпанном здании с пластиковыми стульями в зале ожидания и расписанием автобусов, написанным от руки на листе Ватмана, приклеенном к стене скотчем.
Радмила ждала его у входа, в той же темно-синей куртке и черных сапогах, в которых пришла когда-то устраиваться в больницу, только теперь ее лицо было другим, осунувшимся с темными кругами под глазами и заострившимися скулами, словно за прошедший месяц она потеряла несколько килограммов, которые и без того были лишними, разве что в воображении глянцевых журналов. Добрыня вышел из автобуса, увидел ее, подошел и молча обнял, коротко, по-мужски, одной рукой, а затем отстранился и посмотрел ей в глаза тем оценивающим взглядом, которым опытный боец смотрит на товарища, пытаясь понять, насколько тот в порядке. То, что он увидел, не напугало его, но насторожило.
В серо-зеленых глазах Радмилы не было ни отчаяния, ни гнева, ни даже решимости, в них была пустота. Та самая пустота, которую Добрыня видел в глазах людей, перешедших внутреннюю границу между теми, кто еще колеблется и теми, кто уже принял решение и больше не способен от него отказаться. Он ничего не сказал, просто кивнул, подхватил свою дорожную сумку и пошел рядом с ней к выходу из автовокзала.
Вторым человеком, которому позвонила Радмила, был Ратибор Кудеяров, и он приехал в тот же день, что и Добрыня, потому что ехать ему было ближе. Всего 120 километров из Кировограда, где он снимал квартиру в спальном районе и зарабатывал на жизнь консультациями по информационной безопасности для мелких и средних предприятий. Ратибору было 37 лет, и он представлял собой полную противоположность Добрыне.
Высокий, худой, жилистый, с длинным узким лицом, тонкими губами и глазами цвета мокрого асфальта, которые постоянно двигались, сканируя окружающее пространство с такой скоростью, словно он одновременно читал несколько книг и смотрел несколько фильмов. Он носил очки в тонкой металлической оправе, которые придавали ему вид университетского преподавателя или программиста из стартапа, и этот вид идеально маскировал его истинную сущность. Ратибор был бывшим специалистом по радиоэлектронной разведке, человеком, который умел перехватывать коммуникации, взламывать системы наблюдения, подделывать цифровые следы и исчезать из электронного пространства так же бесследно, как ниндзя исчезает в дыму.
Во время службы он работал в связке с Радмилой и Добрыней. Она была оперативником на земле, Добрыня обеспечивал саперную поддержку, а Ратибор был их глазами и ушами, человеком, который видел то, что скрыто от обычного взгляда, слышал то, что передается по зашифрованным каналам и знал то, что не знал больше никто. Между тремя бывшими сослуживцами существовала связь, которую невозможно создать искусственно, и невозможно разорвать по собственному желанию.
Связь людей, которые вместе рисковали жизнью, и которые знают друг о друге вещи, которых не знают даже их самые близкие родственники. Встреча была назначена в маленьком придорожном кафе на окраине Тихвина, города в 70 километрах от Волхова, достаточно далеко, чтобы исключить случайную встречу со знакомыми из больницы или с кем-либо из окружения Ермилова. Кафе называлось «Перевал» и представляло собой одноэтажное строение из серого шлакоблока с вывеской, на которой половина букв перегорела пластиковыми столами внутри и меню из пяти позиций – борщ, пельмени, котлета с пюре, чай и кофе.
В два часа дня в будний день заведение было почти пустым. За одним столом сидел дальнобойщик, уткнувшийся в телефон. За другим – две пожилые женщины с авоськами, пившие чай и обсуждавшие цены на картошку.
Радмила, Добрыня и Ратибор заняли угловой стол у окна, из которого был виден вход и парковка – старая привычка, от которой не мог отказаться ни один из них. Официантка, усталая женщина лет 45 в замызганном фортуке, приняла заказ. Три кофе, борщ для Добрыни, который по его собственным словам не ел с утра, и ушла на кухню, не удостоив странную троицу даже любопытным взглядом.
Радмила начала говорить – тихо, ровным голосом, без эмоций, без пауз, без попыток вызвать сочувствие или разжалобить. Она рассказала все с самого начала – устройство в больницу, три месяца работы, ночное дежурство и ошибку с дозировкой, вызов в кабинет Ермилова, рывок за волосы, бросок через бедро, арест, суд, приговор. Она говорила 10 минут, и за эти 10 минут ни Добрыня, ни Ратибор не произнесли ни слова и не задали ни одного вопроса…
Обсуждение закрыто.