После двух суток в изоляторе временного содержания, где она спала на жесткой металлической койке, накрытой тонким матрасом, пропахшим потом и хлоркой, ее отпустили под подписку о невыезде. И она вернулась в свою съемную, однокомнатную квартиру на улице Иванова, крохотное жилье на пятом этаже панельной пятиэтажки, с обоями в мелкий цветочек, скрипучим паркетом и видом на мусорные контейнеры во дворе. Она провела эти 30 дней почти безвыходно, сидя на продавленном диване и глядя в стену, пытаясь понять, как все дошло до этой точки.
Она – боевой офицер, награжденная за отвагу. Человек, который выживал в условиях, несовместимых с жизнью, оказалась в роли подсудимой, обвиняемой в нападении на начальника. Ей, которая 10 лет защищала свою страну, теперь грозил реальный срок за то, что она защитила себя от мужчины, схватившего ее за волосы.
Ирония была настолько жестокой, что иногда Радмила ловила себя на том, что усмехается в пустоту, сухой, безрадостной усмешкой человека, который осознал, что мир устроен не просто несправедливо, а издевательски, словно кто-то наверху сочиняет сценарий и наслаждается абсурдностью сюжетных поворотов. Районный суд Волхова располагался в двухэтажном здании из желтого кирпича на улице Центральной, в трехстах метрах от больницы, что придавало ситуации дополнительный привкус горькой символичности. Здание суда было построено в 60-х годах и с тех пор ремонтировалось дважды.
Первый раз при Горбачеве, когда покрасили фасад и заменили входную дверь. Второй раз при Медведеве, когда установили металлодетектор и повесили камеры наблюдения. Внутри пахло пылью, старой бумагой и тем особым запахом казенного учреждения, который невозможно описать словами, но который безошибочно узнает каждый, кто хоть раз бывал в суде, в военкомате или в налоговой инспекции запахом бюрократии, пропитавшей стены насквозь за десятилетия.
Зал заседаний номер два, где слушалось дело, был невелик. Три ряда деревянных скамей для публики, стол для судьи на возвышении, столы для сторон обвинения и защиты, клетка для подсудимых. Впрочем, Радмилу в клетку не помещали, поскольку она находилась под подпиской о невыезде и обвинялась по статье, не предусматривающей содержания подстражей в зале суда.
Она сидела за столом защиты, прямая, собранная, в темно-синем платье без украшений, с волосами, собранными в привычный хвост и смотрела перед собой тем самым немигающим взглядом серо-зеленых глаз, который когда-то заставлял нервничать допрашиваемых пленных, а теперь не производил ни малейшего впечатления на равнодушную машину местного правосудия. Судью звали Капитолина Северьяновна Бурмистрова, женщина шестидесяти одного года, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок и лицом, на котором, казалось, никогда в жизни не появлялась улыбка. Она работала судьей 32 года и за это время рассмотрела столько дел, что давно перестала видеть в подсудимых живых людей с их историями, болью и надеждами.
Для нее они были строчками в протоколе, номерами статей в уголовном кодексе, пунктами в ежемесячной отчетности. Бурмистрова была известна в Волхове двумя вещами. Своей педантичностью в соблюдении процессуальных норм и своей абсолютной предсказуемостью.
Она почти всегда выносила обвинительные приговоры. А в тех редких случаях, когда оправдывала подсудимого, делала это с таким выражением лица, словно оправдание причиняло ей физическую боль. Среди местных адвокатов ходила горькая шутка «Попасть к Бурмистровой – значит получить срок.
Вопрос только в размере». И когда адвокат Радмилых, молодой юрист Златаяр Вершинин, узнал, кто будет вести дело, он на секунду закрыл глаза и тихо выругался себе под нос, потому что понял. Шансы его клиентки только что сократились вдвое.
Златаяр Артемьевич Вершинин был человеком, который попал в юриспруденцию по призванию, а не по расчету – редкость в профессии, где большинство выбирает карьеру ради денег и статуса. Ему было 28 лет. Он окончил юридический факультет Харьковского государственного университета с красным дипломом и мог бы устроиться в крупную столичную фирму.
Но вместо этого вернулся в родной Волхов и открыл небольшую юридическую практику, потому что верил наивно, по-юношески, но искренне, что правосудие должно быть доступно не только богатым. Он взялся за дело Радмилы по назначению суда, поскольку у нее не было средств на частного адвоката, и поначалу отнесся к делу как к рутинному – медсестра ударила начальника, превысила пределы допустимого, типичная бытовуха. Но когда он встретился с Радмилой и выслушал ее версию событий – спокойную, детальную, без преувеличений и без попыток вызвать жалость – он почувствовал, что за этим делом стоит нечто большее, чем банальный конфликт на рабочем месте.
Он понял, что перед ним жертва систематического насилия, которая защищалась от нападения, но которую система собирается наказать за то, что она посмела дать отпор. Вершинин взялся за дело со всей страстью, на которую был способен, и провел следующие три недели, собирая доказательства, опрашивая свидетелей и выстраивая линию защиты. Но его противник был из совершенно другой весовой категории.
Адвокат Ермилова, Всеслав Донцов, был полной противоположностью Вершинина во всем. Ему было 54 года, он носил дорогие костюмы от итальянских портных и швейцарские часы на запястье. Говорил басом, который заполнял зал суда, как орган заполняет собор, и обладал репутацией юриста, который не проигрывает дел, не потому что всегда прав, а потому что знает, как работает система и умеет использовать ее в свою пользу.
Донцов приехал из Харькова специально для этого дела. Одолжение старому знакомому Ермилову, с которым они когда-то вместе отдыхали в Турции, и с тех пор поддерживали ту особую форму мужской дружбы, которая основана не на взаимной симпатии, а на взаимной полезности. Гонорар, разумеется, тоже был согласован.
Но Донцов взялся бы за это дело и за половину суммы, потому что оно было простым, выигрышным и позволяло лишний раз продемонстрировать свои профессиональные навыки, как скульптор демонстрирует мастерство на глыбе мягкого мрамора. Заседание началось в 10 часов утра. Зал был заполнен на треть.
Пришли несколько медсестер из больницы, которые сидели в заднем ряду и шептались между собой, двое журналистов из местной газеты «Волховские огни», пенсионер, который ходил на все судебные заседания из любопытства, и жена Ермилова Милослава, элегантная женщина в бежевом костюме и жемчужных серьгах, которая сидела в первом ряду с выражением оскорбленного достоинства на ухоженном лице. Сам Ермилов расположился за столом рядом со своим адвокатом. Его нижняя челюсть все еще была зафиксирована специальной шиной, что придавала ему вид человека, перенесшего серьезную травму, и это зрелище производило на присутствующих именно то впечатление, на которое рассчитывал Донцов.
Адвокат Ермилова построил свою стратегию на трех столпах, каждый из которых был прочен и убедителен. Первый столб – медицинские документы, справка из травматологии, подтверждающая сотрясение мозга средней степени тяжести, перелом нижней челюсти, множественные ушибы грудной клетки и ссадины на лице. Фотографии Ермилова, сделанные на следующий день после инцидента, были предъявлены суду и произвели сильное впечатление.
Распухшее лицо с багрово-фиолетовыми гематомами, перекошенная челюсть, заплывший левый глаз – на этих снимках Ермилов выглядел не как агрессор, а как жертва жестокого избиения. Второй столб – показания свидетелей. Донцов вызвал трех медсестер, которые находились в коридоре четвертого этажа в момент инцидента, и все три дали одинаковые показания.
Они слышали крики из кабинета, затем грохот падающей мебели, а затем увидели, как Радмила Чеглакова выходит из кабинета с разбитыми костяшками пальцев, а за ней санитары выносят бессознательного главврача на носилках. Ни одна из них не видела начало конфликта, ни одна не могла подтвердить, что Ермилов первым применил физическую силу. Третий столб – видеозапись с камеры наблюдения в коридоре четвертого этажа.
На записи было видно, как Радмила входит в кабинет, а через несколько минут выходит обратно, и за ней суета, крики, носилки. Камеры внутри кабинета не было, и то, что происходило за закрытой дверью, оставалось словом одного человека против слова другого. Златаяр Вершинин боролся отчаянно как молодой лев, загнанный в угол опытным охотником.
Он представил суду информацию о предыдущих жалобах сотрудников на Ермилова. Их было семь за последние пять лет, но ни одна не привела к каким-либо последствиям. Он попытался вызвать бывших медсестер, уволившихся из больницы из-за поведения главврача, но из пяти женщин, которым он дозвонился, согласилась приехать только одна – Глафира Шестопалова, та самая, у которой Ермилов когда-то вырвал книгу и швырнул в мусорное ведро.
Глафира приехала из Тихвина, куда она переехала после увольнения и дала показания дрожащим голосом, рассказав о грубом обращении Ермилова с персоналом, о том, как он хватал женщин за руки, кричал на них и унижал при коллегах. Но Донцов в перекрестном допросе методично разрушил ее показания, указав, что свидетельница не была очевидцем конкретного инцидента, что ее показания основаны на личном негативном опыте и потому субъективны, и что между ее увольнением и нынешним делом прошло два года, в течение которых на Ермилова не было подано ни одной официальной жалобы. Вершинин также настаивал на том, что его клиентка действовала в состоянии необходимой обороны, реагируя на физическое нападение со стороны Ермилова, но без прямых доказательств, без видеозаписи, без свидетелей самого момента нападения, эти аргументы повисли в воздухе, как дым, который все видят, но который невозможно схватить руками.
Судья Бурмистрова выслушала обе стороны с каменным лицом, не задав ни единого дополнительного вопроса, не выразив ни тени эмоции, ни сочувствия, ни осуждения, ни любопытства. Она удалилась в совещательную комнату на 40 минут, после чего вернулась и зачитала приговор монотонным бесцветным голосом, словно читала прогноз погоды на завтра. Радмила Богдановна Чеглокова признана виновной в умышленном причинении вреда здоровью средней тяжести по статье 112 Уголовного Кодекса.
Назначено наказание. Штраф в размере 80 тысячв пользу потерпевшего Ермилова Тихомира Геннадьевича, условный срок наказания 1 год 6 месяцев. Кроме того, суд удовлетворил гражданский иск потерпевшего о возмещении морального вреда в заявленном размере.
Когда Бурмистрова произнесла последние слова, приговор может быть обжалован в течение 10 суток и закрыла папку с делом, в зале наступила тишина, нарушаемая лишь тихим схлипыванием одной из медсестер в заднем ряду. Радмила сидела неподвижно, глядя перед собой, и на ее лице не было ни слезинки, ни гримасы боли, только абсолютная, пугающая пустота, как на лице человека, который только что получил смертельный диагноз и еще не начал его осознавать. Вершинин положил руку ей на плечо и прошептал «Мы можем обжаловать, Радмила Богдановна, еще не все потеряно».
Она медленно повернула голову, посмотрела на молодого адвоката и произнесла одно слово. Тихо, спокойно, но с такой окончательностью, что Вершинин непроизвольно убрал руку с ее плеча. «Нет»…
Обсуждение закрыто.