Чудинов был следователем опытным, но не блестящим. Он расследовал бытовые убийства, кражи, мошенничества и изредка наркоторговлю. Но с похищением людей столкнулся впервые в карьере и чувствовал себя хирургом, которого попросили провести операцию на мозге, имея опыт только в удалении аппендицитов.
Тем не менее, он действовал по протоколу, опросил Ермилова, изъял его телефон для экспертизы, направил запрос оператору связи для определения местоположения номера, с которого поступил звонок и послал криминалистов на автовокзал для осмотра камер хранения и изъятия записей видеонаблюдения. Первые результаты пришли через двое суток, и каждый из них был ударом, после которого надежда на раскрытие дела уменьшалась, как уменьшается свеча, догорающая в безветренной комнате. Номер телефона, с которого звонили Ермилову, был зарегистрирован на имя Петра Ивановича Сидорова, проживающего по адресу улица Центральная, дом 1, квартира 1, город Олинская.
Человека, который, как выяснилось при проверке, умер 4 года назад в возрасте 79 лет от хронической почечной недостаточности. Сим-карта была активирована за два дня до звонка и деактивирована через 30 минут после него. Классический почерк профессионалов, использующих одноразовые средства связи.
Базовая станция, обслужившая звонок, находилась на окраине Волхова, в промышленной зоне, где не было ни одной камеры наблюдения, что указывало на то, что звонивший заранее выбрал место с учетом расположения камер. Фотография, отправленная на телефон Ермилова, была передана через цепочку анонимных прокси-серверов и специалист по информационным технологиям из областного управления, потративший трое суток на попытку отследить маршрут передачи, в конце концов признал, что след теряется на сервере в Нидерландах, откуда данные уходят в неизвестном направлении. Камера наблюдения на автовокзале зафиксировала фигуру в темном капюшоне, подошедшую к ячейке камеры хранения номер 23 в 21 час 13 минут 13 июня, через 13 минут после того, как Ермилов положил туда сумку.
Фигура открыла ячейку, извлекла сумку, закрыла ячейку и вышла из зала через запасной выход, ведущий на задний двор автовокзала, где камер не было. Все заняло 12 секунд. Качество записи было таким, что разглядеть лицо или какие-либо особые приметы было невозможно.
Капюшон, темная одежда, перчатки, рост приблизительно 175-180 сантиметров. Плотное телосложение. Это описание подходило примерно к трети взрослого мужского населения Волхова.
Следствие обратило внимание на Радмилу Чеглокову лишь через неделю, когда кто-то из медсестер больницы, услышав о похищении семьи главврача, вспомнил о недавнем конфликте и предположил, что это может быть связано. Чудинов выехал по адресу, указанному в деле о нападении на Ермилова. Дом 14, квартира 51, но квартира была пуста.
Хозяйка, сдававшая жилье, сообщила, что Чеглакова съехала 10 или 11 июня. Точную дату она не помнила, потому что квартирантка просто оставила ключи в почтовом ящике и записку о том, что уезжает. В квартире не было ни одной личной вещи, ни одного документа, ни одного отпечатка пальца.
Следственная группа, проведшая осмотр, обнаружила лишь стерильно чистые поверхности и слабый запах чистящего средства. Мобильный телефон Чеглаковой, зарегистрированный на ее имя, был отключен 11 июня и с тех пор ни разу не выходил в сеть. Банковский счет, на который поступала ее зарплата из больницы, был закрыт 9 июня, за два дня до похищения, а остаток в размере 27 тысяч снят наличными в банкомате Сбербанка в Тихвине.
Паспортный стол подтвердил, что Чеглакова Радмила Богдановна 1990 года рождения зарегистрирована по адресу в поселке Каменка. Но мать Радмилы, опрошенная участковым, сказала, что дочь не навещала ее с января и не звонила с начала июня. Старушка плакала и спрашивала, что случилось.
Участковый не знал, что ей ответить. Чуденов объявил Радмилу Чеглакову в федеральный розыск, а затем, когда стало ясно, что она может находиться за пределами страны, направил запрос в Интерпол. Но розыск это механизм, который работает эффективно только тогда, когда разыскиваемый человек совершает ошибки, пользуется банковской картой, звонит со своего телефона, пересекает границу по собственному паспорту, связывается с родственниками или знакомыми, появляется в местах, где его могут узнать.
Радмила не совершила ни одной из этих ошибок. Она пересекла границу по поддельному паспорту на чужое имя. У нее не было банковских карт, привязанных к ее настоящему имени.
Она не пользовалась телефоном, зарегистрированным на ее данные. Она не связывалась с матерью и не появлялась ни в одном из мест, которые следствие могло бы отследить. Она растворилась не в метафорическом, а в самом буквальном смысле слова, как растворяется капля чернил в стакане воды.
Сначала ты видишь темное облако, потом легкую дымку, а потом ничего, просто прозрачную воду. И никакой анализ не скажет тебе, куда делась капля, потому что она стала частью всего и одновременно ничем. Десять лет службы в военной разведке научили Радмилу Чеглакову одному навыку лучше всех остальных – искусству исчезновения, умению превращаться в никого, в тень, в пустое место, в несуществующего человека, которого невозможно найти, потому что его попросту нет.
Нет ни в базах данных, ни в реестрах, ни в памяти камер наблюдения, ни в чьих-либо воспоминаниях. Судно Самудра Джая, на борту которого предположительно находились Милослава и Велимир Ермиловы, затерялось в водах Индийского океана. Следствие установило, что судно прошло Суэцкий канал 20 июня и после этого перестало отвечать на запросы автоматической идентификационной системы.
Транспондер был отключен, что было незаконно, но для судов под панамским флагом, перевозящих сомнительные грузы, являлось обычной практикой. Министерство иностранных дел направило запрос панамским властям. Ответ пришел через шесть недель и содержал два абзаца бюрократического текста, суть которого сводилась к тому, что судно Самудраджая зарегистрировано в панамском реестре, но в настоящее время его местоположение неизвестно, и что панамская сторона примет все необходимые меры для содействия расследованию в рамках существующих международных соглашений.
Эти меры так и не были приняты. Судно всплыло в порту Джакарты в середине июля, но к тому времени контейнер, в котором перевозили пленников, был пуст, а капитан Хартона заявил портовым властям, что никаких специальных пассажиров на борту не было, и что он понятия не имеет, о чем идет речь. Тихомир Ермилов остался один.
Один в самом полном, самом абсолютном, самом беспощадном значении этого слова. Квартира на улице Ветряной, еще недавно наполненная голосами, запахом домашней еды, шумом телевизора и звуком шагов Велимира, возвращающегося из гимназии, превратилась в склеп, тихий, мертвый, пропитанный запахом нестиранного белья и немытой посуды, которая скапливалась в раковине. Потому что Ермилов перестал замечать такие вещи, как грязная посуда, как перестает замечать боль человек, получивший смертельную рану.
Он перестал ходить на работу через две недели после исчезновения семьи. Сначала оформил больничный, потом перестал оформлять что-либо вообще, и исполняющим обязанности главного врача была назначена заведующая терапевтическим отделением дом Наларионова, которая приняла эту должность с тем выражением усталого смирения, с которым принимают неизбежное. Ермилов начал пить сначала по вечерам, потом с обеда, потом с утра, и алкоголь, который поначалу давал несколько часов за бытья, очень скоро перестал помогать, превратившись из лекарства в еще одну форму мучения.
Он просыпался среди ночи с головной болью, тошнотой и ясным, ничем не замутненным осознанием того, что его жена и сын находятся где-то на другом конце земного шара, в чужой стране, без денег, без языка, без связи с домом, и что он, Тихомир Геннадьевич Ермилов, ничего не может сделать, чтобы их вернуть. Коллеги, которые раньше боялись его гнева и вжимались в стены при звуке его шагов в коридоре, теперь смотрели на него с молчаливым безразличием, не с жалостью, не с сочувствием, а именно с безразличием, с тем холодным, отстраненным равнодушием, которое испытывают люди к тому, кто долгие годы причинял им боль и, наконец, получил возмездие. Никто не пришел его навестить, никто не позвонил спросить, как он себя чувствует, никто не принес ему еды или лекарств, ни одна живая душа из двухсот с лишним сотрудников больницы, которыми он руководил 12 лет.
Он стал для них тем же, чем были для него те медсестры, которых он унижал и выгонял, пустым местом, строчкой в списке, человеком, о котором легче забыть, чем помнить. Говорят, что иногда, поздними вечерами, когда больница затихала и коридоры погружались в полумрак дежурного освещения, охранник видел свет в окне кабинета на четвертом этаже, того самого кабинета с табличкой с золотыми буквами, латунной ручкой и темно-зеленым ковром, на котором когда-то лежал нокаутированный главврач. Ермилов приходил туда по ночам, открывая дверь ключом, который так и не сдал, садился в свое кожаное кресло, включал настольную лампу и сидел неподвижно, глядя на стул напротив стола.
На тот самый стул, на котором могла бы сидеть Радмила Чеглакова, если бы он в то апрельское утро предложил ей сесть, выслушал ее объяснения, объявил выговор и отправил работать дальше. Если бы он не швырнул медицинскую карту на пол, если бы не подошел к ней вплотную, если бы не протянул руку и не схватил ее за хвост каштановых волос, если бы не дернул вниз, заставляя ее шею изогнуться под болезненным углом, если бы не назвал ее тупой безмозглой коровой, если бы, если бы, если бы, два самых бесполезных слова в любом языке мира, потому что они обращены в прошлое, которое нельзя изменить, и единственное, что они производят, это бесконечное, неутолимое, разъедающее душу мука осознание того, что все могло быть иначе, и что именно ты и никто другой виноват в том, что оно стало таким, каким стало. И это стало ценой одного рывка за волосы, ценой, которую Тихомир Геннадьевич Ермилов, бывший главный врач городской клинической больницы номер два города Волхова, будет платить до конца своих дней, сидя в пустом кабинете, в пустой квартире, в пустой жизни, из которой была вырвана с корнем каждая нить, связывавшая его с тем, что делает человека человеком, и понимая, наконец, слишком поздно, безнадежно, непоправимо поздно, что в тот день он дернул за волосы неробкую провинциальную медсестру, а бывшего агента военной разведки, прошедшую через огонь, кровь и смерть, женщину, которая умела исчезать как тень и мстить, как война, и что эта женщина забрала у него абсолютно все, оставив ему лишь тишину пустых комнат и вечный, неумолкающий голос совести, который каждую ночь шепчет ему одно и то же «Ты сам это сделал, Тихомир, ты сам».
Обсуждение закрыто.