Если обратитесь в полицию, вы больше их не увидите. Он схватил телефон, начал набирать номер своего приятеля, начальника местного отделения полиции, но палец замер над последней цифрой, не в силах нажать кнопку. А вдруг они следят за ним? Вдруг они прослушивают его телефон? Вдруг у них есть осведомители в полиции? Он не знал, с кем имеет дело, не знал, сколько их, что они из себя представляют, насколько серьезны их угрозы.
И именно это незнание, эта черная дыра информации, пожирала его рассудок быстрее и безжалостнее, чем любая конкретная угроза. Конкретную угрозу можно оценить, к ней можно подготовиться, с ней можно бороться, но бороться с неизвестностью невозможно. Она заполняет каждую щель сознания, превращая каждый звук за окном в шаги убийцы, каждый звонок телефона, в голос смерти, каждую минуту ожидания в вечность.
Ермилов провел первую ночь без сна, сидя на диване в гостиной и глядя на фотографию на экране телефона, которую он увеличивал и уменьшал десятки раз, как будто надеялся разглядеть в ней подсказку, ключ к разгадке, хоть какую-то зацепку, которая помогла бы ему понять, кто это сделал. Но фотография хранила свои тайны так же надежно, как бетонная стена на заднем плане хранила своих пленников. К утру 12 июня он принял решение, не звонить в полицию и заплатить.
Решение было принято не от храбрости и не от мудрости. Оно было принято от страха, животного, первобытного, парализующего страха за жизнь своей семьи, который оказался сильнее всех расчетов, сильнее всех привычных стратегий, сильнее даже его чудовищного эгоизма. Впервые в жизни Тихомир Ермилов обнаружил, что существует нечто, что он ценит больше денег, больше власти, больше собственного комфорта, и это открытие, сделанное в самый темный момент его существования, было бы почти трогательным, если бы не было таким запоздалым и бесполезным.
Два миллиона – сумма, которая для жителя столицы или Харькова была бы значительной, но подъемной, для провинциального главврача оказалась катастрофической, хотя и не невозможной. Ермилов начал лихорадочно собирать деньги с тем же отчаянием, с которым утопающий хватается за любой предмет, плывущий мимо него по поверхности воды. Первым делом он поехал в банк, на улице Центральной, в том же здании, где три недели назад он самодовольно расписывался на документе о получении штрафа от Радмилы и снял все свои накопления со сберегательного счета – 843 тысячи.
Операционистка, молодая женщина с настороженным взглядом, спросила, зачем ему такая сумма наличными, и Ермилов, едва сдерживая дрожь в голосе, ответил, что покупает земельный участок у частного лица. Она проверила документы, запросила подтверждение у менеджера, и через 30 минут Ермилов вышел из банка с пластиковым пакетом, в котором лежали пачки пятитысячных купюр. Затем он позвонил своему брокеру в Городе и дал указание продать все акции.
Портфель, который он формировал на протяжении 8 лет, вкладывая туда откаты от фармацевтических компаний и премиальные, по рыночной цене без торга, немедленно. Брокер, удивленный спешкой, попытался отговорить его. Рынок был на спаде.
Продажа сейчас означала потерю как минимум 15% стоимости. Ермилов повысил голос. Впервые за эти двое суток в нем проснулся прежний командирский тон и приказал продавать все.
Через 4 часа на его счет поступили 612 тысяч. На 100 тысяч меньше, чем он рассчитывал. Но торговаться было некогда.
Оставалось найти еще 545 тысяч. И здесь Ермилов столкнулся с той стороной своей жизни, о которой предпочитал не думать. Он обнаружил, что у него нет настоящих друзей.
Были знакомые, были коллеги, были собутыльники и партнеры по бильярду. Но когда он начал звонить им с просьбой одолжить денег, голоса на том конце линии становились осторожными, уклончивыми, полными той особой вежливости, которая означает отказ. Тихомир Геннадьевич, ну ты же понимаешь, сейчас времена такие.
Я бы с радостью, но жена… Давай через месяц поговорим. Он позвонил заместителю мэра Кулебякину, тому самому, с которым играл в бильярд каждую пятницу. И тот, услышав просьбу, замолчал на 10 секунд, после чего сказал, что может дать не больше 50 тысяч, и то в следующем месяце.
Ермилов позвонил бывшей однокурснице, которая работала стоматологом в частной клинике и, по слухам, зарабатывала хорошо. Она перезвонила через час и сообщила, что может одолжить 100 тысяч, но под расписку и под проценты. Он согласился.
Он звонил одному знакомому за другим, собирая деньги по крупицам. 50 тысяч здесь, 70 там, 30 от дальнего родственника. И с каждым звонком его унижение росло, как растет река в половодье, затапливая все новые участки того, что он считал твердой землей.
Человек, который еще месяц назад швырял медицинские карты под ноги подчиненным и хватал женщин за волосы, теперь умолял знакомых одолжить ему деньги. И его голос при этом дрожал так же, как дрожали голоса тех медсестер, которых он доводил до слез в своем кабинете на четвертом этаже. К вечеру 12 июня, через 36 часов после звонка похитителей, 2 миллиона были собраны.
Последние 190 тысяч Ермилов взял в микрофинансовой организации подграбительские 30% годовых, подписав договор не глядя, потому что ему было уже все равно. Проценты, условия, последствия, все это принадлежало будущему, а будущее не имело значения, если в нем не будет Милославы и Велимира. В 20 часов 13 июня, за 47 минут до истечения назначенного срока, Ермилов подъехал к автовокзалу Волхова, держа в руках спортивную сумку, набитую пачками купюр.
Он прошел через зал ожидания, пустой в этот поздний час, если не считать спящего на лавке бездомного и уборщицы, вяло возившей шваброй полинолиуму. Подошел к ряду камер хранения, нашел ячейку номер 23, набрал код, указанный в текстовом сообщении, которое он получил 2 часа назад, и положил сумку внутрь. Он закрыл ячейку, постоял перед ней несколько секунд, прижав ладонь к холодному металлу дверцы, словно прощаясь с деньгами, которые представляли собой все, что он заработал и наворовал за 27 лет карьеры, а затем повернулся и вышел из здания автовокзала.
Он сел в свою Toyota Land Cruiser, заглушил двигатель и стал ждать. Он ждал звонка, который скажет ему, где забрать жену и сына. Он ждал конца этого кошмара.
Он ждал, что мир вернется в нормальное русло, в то русло, где он снова будет хозяином положения, где его жена будет ждать его дома с ужином, а сын готовится к экзаменам в своей комнате. Он не знал, не мог знать, не мог даже представить в самом темном уголке своего воспаленного сознания, что этот звонок никогда не раздастся, что его жена и сын никогда не вернутся домой, и что 2 миллиона, которые он собирал по крупицам, унижаясь перед людьми, которых считал ниже себя, уже были извлечены из ячейки номер 23 фигурой в темном капюшоне, которую камера наблюдения в зале автовокзала зафиксировала на 12 секунд. Ровно столько времени потребовалось Добрыне Скуратову, чтобы открыть ячейку, забрать сумку и раствориться в теплой июньской ночи, как растворяется дым в безветренном воздухе.
Добрыня Скуратов вернулся на ферму в Загубье с черной спортивной сумкой, набитой двумя миллионами, в 21 час 42 минуты, через 29 минут после того, как Ермилов положил ее в ячейку камеры хранения на автовокзале. Он вошел в бывшую кухню фермерского дома, где Радмила и Ратибор ждали его в тусклом свете портативной лампы, молча поставил сумку на стол и расстегнул молнию. Пачки пятитысячных купюр лежали плотными рядами, перетянутые банковскими резинками, и в неровном электрическом свете их поверхность отливала тем особым матовым блеском, который отличает настоящие деньги от подделки, блеском, который Радмила видела впервые в таком количестве, и который не вызвал в ней ни радости, ни возбуждения, а лишь холодное удовлетворение мастера, увидевшего результат своей работы.
Ратибор пересчитал деньги за 23 минуты, быстро, методично, раскладывая пачки на три равные стопки, и подтвердил 2 миллиона ровно, ни копейкой больше, ни копейкой меньше. Ермилов не попытался обмануть, не подсунул фальшивые купюры, не оставил в сумке маячок или датчик слежения. Ратибор проверил каждый шов сумки и каждую пачку портативным сканером радиочастот, который обнаруживал любой передающий сигнал устройства в радиусе 5 метров.
Сумка была чистой, деньги были настоящими. Первая часть плана была завершена, но в ту минуту, когда Добрыни расстегнул молнию сумки и свет лампы упал на аккуратные ряды банкнот, в действие вступила вторая часть плана, та, которую Радмила не упоминала в телефонном разговоре с Ермиловым, та, о которой она не говорила даже во время встречи в кафе «Перевал» в Тихвине, потому что приняла это решение позже, в одиночестве, в своей квартире, глядя в потолок бессонными ночами и перебирая в памяти смех Ермиловых на парковке суда, самодовольный взгляд Милославы, перекошенную от шины челюсть главврача и золотые буквы на табличке его кабинета. Два миллиона были справедливым возмездием за финансовое унижение, за 80 тысяч штрафа, за потерю работы, за закрытые двери в медицину, за месяц жизни в страхе и безденежье.
Но для Радмилы этого было недостаточно. Ермилов должен был потерять не только деньги, он должен был потерять то, что составляло основу его существования, опору его мира, единственных людей, которые придавали смысл его жалкой, построенной на страхе и насилии жизни. Он должен был узнать, каково это остаться одному, абсолютно, безвозвратно одному, в пустой квартире с итальянской мебелью и портретом президента на стене, без жены, которая ждала его с ужином, без сына, которым он втайне гордился, без семьи, которая создавала иллюзию нормальности вокруг его гнилого, прогнившего до основания существования.
Это было не просто мщение, это была хирургическая операция по удалению из жизни Ермилова всего, что делало его человеком, оставляя лишь пустую оболочку, наполненную страхом, виной и бесконечным неутолимым отчаянием. План переправки Милославы и Велимира за пределы страны был разработан Радмилой за неделю до операции и представлял собой, пожалуй, самую сложную и рискованную часть всего замысла. Для его реализации она использовала контакт, о существовании которого не знали ни Добрыня, ни Ратибор, человека, с которым она познакомилась не во время военной службы, а позже, в период своих скитаний между увольнением из армии и поступлением в медицинский колледж…..
Обсуждение закрыто.