Голос Радмилы звучал мягко, чуть взволнованно, с интонацией человека, попавшего в неловкую ситуацию и нуждающегося в помощи. Велимир вынул один наушник, посмотрел на нее с тем осторожным любопытством, которое свойственно детям, известных в городе людей, привыкших к тому, что незнакомые люди иногда обращаются к ним из-за их родителей, и кивнул «Да, я его сын. А что за документы? Этот кивок? Этот «да», произнесенное инстинктивно, без раздумий, по инерции вежливости, стал точкой невозврата».
Радмила шагнула к нему, словно хотела показать что-то на экране телефона, и в следующую секунду ее левая рука перехватила его правое запястье, а правое прижало к его лицу салфетку с хлороформом. Велимир дернулся. Сильно.
Отчаянно. На мгновение Радмила почувствовала его молодую, пружинистую силу и то, как его тело инстинктивно пытается вырваться. Но хлороформ действовал быстро, и через 12 секунд юноша обмяк в ее руках.
Она удержала его, не дав упасть. И в тот же момент, из-за кустов акации, росших вдоль аллеи, выехал белый фургон Добрыни. Велимира подняли и переместили внутрь за 20 секунд.
Его рюкзак и наушники остались лежать на гравийной дорожке парка. Единственные следы, которые через несколько часов обнаружит полиция. К 19 часам оба пленника находились на ферме в Загубье.
Милослава уже пришла в себя и тихо плакала, лежа на матрасе в одной из комнат с заколоченными окнами. Велимир все еще был без сознания. Радмила рассчитала дозу так, чтобы подросток проспал не менее 4 часов и проснулся без тяжелых последствий для здоровья.
Ротибор активировал все системы. Глушилка сотового сигнала работала на полную мощность. Камеры по периметру передавали четкую картинку на планшет.
Запасной автомобиль – неприметная серая Лада Гранта. Стоял за фермой, заправленной и готовой к немедленной эвакуации. Добрыня обошел периметр, проверил все входы и выходы, убедился, что строения не видны с ближайшей дороги и занял позицию наблюдения у единственного подъезда к ферме – проселочной грунтовой дороге, петляющей между заросшими полями и выходящей на трассу в 3 километрах к западу.
Радмила сидела за столом в бывшей кухне фермерского дома, освещенной тусклым светом портативной лампы, подключенной к генератору и смотрела на одноразовый телефон, лежащий перед ней. Через 2 часа, ровно в 21.00, она сделает звонок, который превратит жизнь Тихомира Ермилова в кошмар. Она смотрела на телефон и думала о том, что ровно 2 месяца назад она была обычной медсестрой, которая ставила капельницы и измеряла давление пожилым людям в провинциальной больнице, а теперь она сидит в заброшенном здании, охраняя двух похищенных людей, один из которых – 17-летний мальчик, виноватый лишь в том, что его отец однажды решил дернуть за волосы не ту женщину.
Эта мысль задержалась в ее сознании на секунду, как задерживается облако перед тем, как его уносит ветер, а затем исчезла, растворилась в холодной, расчетливой пустоте, которая заполнила Радмилу в тот майский вечер на ступенях суда и с тех пор не покидала ее ни на мгновение. Ровно в 21.00, Радмила взяла со стола одноразовый телефон, включила устройство для модуляции голоса, маленькую черную коробочку размером с зажигалку, которую Ратибор подключил к динамику аппарата с помощью тонкого провода и которая превращала любой человеческий голос в неузнаваемый, механически лишенный пола, возраста и каких-либо индивидуальных характеристик и набрала номер Тихомира Ермилова. Она знала этот номер наизусть, потому что он был указан на стенде у входа в больницу, рядом с номерами приемного отделения, скорой помощи и горячей линии Министерства здравоохранения, под надписью «Главный врач для экстренной связи».
Ермилов любил, чтобы его номер был на виду. Это подчеркивало его статус, его доступность для начальства и его важность в системе координат маленького города, где главный врач больницы фигура почти такая же значительная, как мэр. Теперь этот номер, вывешенный на всеобщее обозрение из Тщеславия, стал каналом, по которому в жизнь Ермилова вошел ужас.
Гудки шли долго. Один, два, три, четыре, пять. И Радмила уже начала думать, что он не возьмет трубку, когда на шестом гудке раздался щелчок соединения и голос Ермилова, раздраженный, нетерпеливый, голос человека, которого оторвали от ужина или от телевизора.
«Слушаю, Ермилов». Радмила выдержала паузу в две секунды. Достаточно, чтобы на том конце провода возникло легкое напряжение, первая микроскопическая трещина в привычном ощущении контроля над ситуацией, и произнесла первые слова, каждое из которых было отрепетировано и взвешено.
«Тихомир Геннадьевич, слушайте внимательно и не перебивайте. Ваша жена Милослава и ваш сын Велимир находятся у нас. Они живы и в безопасности.
Если вы хотите, чтобы так и оставалось, вы выполните наши условия. Два миллиона наличными. У вас сорок восемь часов.
Если вы обратитесь в полицию, вы больше никогда их не увидите». На другом конце линии повисла тишина. Не пауза, а именно тишина.
Тот абсолютный вакуум звука, который возникает, когда человеческий мозг получает информацию, настолько выходящую за пределы его обычного опыта, что он на несколько секунд буквально перестает функционировать, как перестает работать компьютер, получивший команду, которой нет в его программном обеспечении. Радмила слышала только далекий, едва уловимый звук телевизора. Кажется, какое-то ток-шоу и тиканье часов, и больше ничего.
Затем Ермилов издал звук, который трудно описать словами. Нечто среднее между вздохом, хрипом и стоном. И произнес голосом, в котором не осталось ни следа обычной командирской уверенности.
«Что? Кто это? Что вы несете?» Его голос дрожал. И эта дрожь была для Радмилы приятнее любой музыки, хотя она не позволила себе насладиться этим чувством. Профессионализм требовал сосредоточенности, а не эмоций.
«У вас будет подтверждение через 30 секунд», — произнесла она. «Проверьте свои сообщения». И нажала кнопку отбоя.
Ратибор, сидевший рядом с ней за столом, с хронометрической точностью отправил на номер Ермилова мультимедийное сообщение с одноразового телефона, маршрутизированное через три промежуточных сервера в разных странах. Сообщение содержало одну фотографию. Снимок, сделанный 20 минут назад в комнате, где находились Милослава и Велимир.
На фотографии были видны оба. Милослава сидела на полу, прислонившись спиной к стене, с завязанными за спиной руками и повязкой на глазах. Ее светлые волосы были растрепаны, а на щеках блестели следы слез.
Рядом с ней на матрасе лежал Велимир, уже пришедший в сознание, но все еще заторможенный от действия хлороформа, с такой же повязкой на глазах и связанными руками. Перед ними на полу лежала сегодняшняя газета «Волховские огни» от 11 июня, развернутая на первой полосе так, чтобы дата была четко видна на снимке. Классический прием, подтверждающий, что фотография сделана именно сегодня, а не является монтажом или архивным кадром.
Добрыня, сделавший этот снимок, позаботился о том, чтобы на заднем плане не было видно ничего, что могло бы помочь определить местоположение. Только голая бетонная стена, матрас и газета. Никаких окон, никаких характерных деталей интерьера, никаких отражений в поверхностях.
Профессиональная чистота кадра, которая говорила следователю, если бы он когда-нибудь увидел этот снимок, что его сделали люди, прекрасно знающие, как работает криминалистическая экспертиза фотографий. Тихомир Ермилов получил это сообщение через 23 секунды после окончания разговора. Он стоял посреди своей гостиной, просторной комнаты в трехкомнатной квартире на улице Ветряной, обставленной дорогой мебелью из итальянского каталога и смотрел на экран телефона, который трясся в его руке так сильно, что изображение расплывалось перед глазами.
Он увеличил фотографию, вгляделся в лицо Милославы, в ее заплаканные глаза под повязкой, вскрещенные за спиной руки, перетянутые белыми пластиковыми стяжками, и издал звук, который его соседи этажом ниже позже описали как крик раненого животного. Он узнал ее, узнал платье, в котором она уехала в фитнес-клуб, узнал серьги, узнал браслет на правом запястье, подаренный на 20-летнюю годовщину свадьбы. Он узнал сына, узнал его худые плечи, его темные волосы, его школьную рубашку с закатанными рукавами.
Это были они, ни фотошоп, ни розыгрыш, ни ошибка. Его жена и его сын были в руках людей, которые позвонили ему с искаженным голосом и потребовали 2 миллиона. И в этот момент Тихомир Ермилов, человек, который 12 лет наводил ужас на целую больницу, который хватал женщин за волосы и называл их безмозглыми коровами, который считал себя непобедимым и неуязвимым благодаря своим связям и своему положению, этот человек рухнул на колени посреди собственной гостиной и заплакал.
Следующие 36 часов стали для Ермилова самым страшным испытанием в его жизни, испытанием, к которому он не был подготовлен ни морально, ни психологически, ни практически. Он метался по квартире, как зверь в клетке, не зная, что делать, куда бежать, кому звонить. Его первым инстинктом было набрать номер полиции, но слова похитителей стояли перед его глазами, как стена из раскаленного металла…
Обсуждение закрыто.