— Николай наконец заговорил, голос его был тихим и измученным. Он повернулся, и Светлана увидела глубокую боль в его глазах. «Неужели это действительно невозможно? Подумай об этом. Подумай, какой она была всегда. Контроль. Манипуляция. То, как она смотрит на Мишу — как на препятствие, а не как на внука».
Катерина покачала головой, отказываясь верить в услышанное. «Но… но зачем? Зачем ей причинять вред собственному внуку? Что она могла получить от страданий младенца?»
Николай помолчал мгновение. Затем произнес голосом, словно зачитывал смертный приговор. «Миша — единственный наследник трастового фонда в миллиарды гривен. Мой отец основал его перед смертью. Деньги перейдут Мише, когда ему исполнится 21 год. Но если до этого времени он будет признан психически или физически неполноценным…»
Светлана поняла мгновенно. «Опекунство переходит к следующему человеку в очереди». Николай кивнул.
«И этот человек — моя мать». Катерина рухнула в ближайшее кресло, ноги больше не держали её. «Она была готова уничтожить собственного внука, собственную плоть и кровь ради денег», — прошептала она, и голос её рассыпался на куски.
Николай посмотрел на жену, и на миг Светлана увидела редкую мягкость, промелькнувшую на его холодном лице. «Ты не знаешь мою мать, Катерина. Никогда не знала. Она не та элегантная бабушка, которую ты видишь на званых ужинах. Она — хищник, и мне следовало предвидеть это еще годы назад».
Он развернулся и зашагал к двери, шаги его были твердыми, полными решимости. Катерина подняла голову, слезы скользили по щекам. «Что ты собираешься делать?»
Николай остановился на пороге, все еще спиной к ним. «То, что должен был сделать давно».
«Николай», — позвала Светлана, сделав шаг вперед. Она не знала, почему ей не всё равно, почему она чувствует беспокойство за этого человека, но что-то внутри заставило её заговорить. «Не делайте ничего, о чем будете жалеть».
Николай обернулся и посмотрел на неё. И на мгновение жесткость на его лице исчезла. Он посмотрел на неё с выражением, которого Светлана никогда раньше у него не видела. Почти нежным.
«Оставайся с Мишей», — сказал он тихо. «Береги его. Я сам с этим разберусь».
Затем он развернулся и ушел, его высокая фигура скрылась в конце коридора. Светлана стояла там, глядя ему вслед, в груди нарастало беспокойство. Она не знала, что сделает Николай, когда столкнется со своей матерью — женщиной, которая пыталась отравить собственного внука.
Но она знала одно наверняка: буря вот-вот разразится, и никто в этом доме уже не будет прежним после сегодняшней ночи. Николай шел по коридору к восточному крылу особняка, где его мать занимала анфиладу частных комнат, словно королева, правящая в собственном королевстве. Шелковая подушка лежала в его руке — невесомая на ощупь, но тяжелая, как обвинительный приговор.
Каждый шаг приближал его к истине, которую он намеренно игнорировал столько лет. Он остановился перед дубовой дверью, украшенной сложной резьбой, глубоко вдохнул и толкнул её без стука. Комната сияла мягким светом хрустальных люстр.
Елена сидела в кресле из красного бархата у окна, спиной к двери, с бокалом красного вина в руке, темного, как кровь. Она не обернулась, услышав звук открываемой двери, словно знала все это время, кто придет. «Я гадала, когда ты придешь», — сказала она.
Так спокойно, что воздух похолодел, как будто они собирались обсуждать погоду, а не отравление младенца. «Твоя медсестричка все-таки догадалась?» Николай ничего не сказал.
Он подошел и швырнул шелковую подушку на стол перед Еленой с глухим, тяжелым стуком. «Объясни это».
Елена наконец повернулась, и её серые глаза, того же цвета, что и у Николая, опустились на подушку, а затем поднялись на сына. Холодная улыбка расцвела на её губах. «Твоя медсестричка сообразительна», — сказала она, отпивая вино.
«Признаю это. Я не ожидала, что кто-то так быстро это выследит. Те пятнадцать врачей уж точно не смогли».
Николай почувствовал, как закипает кровь. «Ты даже не отрицаешь?» Елена встала, поставив бокал с грацией, отточенной десятилетиями.
Она подошла ближе, глядя сыну в лицо, без малейшей тени страха или сожаления. «Почему я должна отрицать?» — спросила она. Её голос был пропитан презрением.
«План был идеален. Раздражитель замедленного действия, не выявляемый стандартными тестами, без перманентного вреда, если вовремя заметить. Ровно столько, чтобы ребенок казался неполноценным, нестабильным, неспособным наследовать».
Николай почувствовал, словно кулак врезался ему в грудь. «Он твой внук, мама. Твоя плоть и кровь. Он просто младенец».
Елена отмахнулась, словно от назойливой мухи. «Он слаб», — выплюнула она, и каждое слово было как яд. «Такой же, как его мать. Такой же, как ты, пока я не закалила тебя. Ты думаешь, империя Бондаренко была построена слабыми людьми? Ты думаешь, наследие твоего отца может быть защищено кричащим младенцем, который даже не может проспать всю ночь?»
Николай пошатнулся назад, словно от пощечины. «О чем ты говоришь? Что ты имеешь в виду?»
Елена рассмеялась. Холодный звук эхом разнесся по комнате. «В юности ты был мягким, Николай. Слишком мягким. Слишком добрым. Ты напоминал мне отца. И я не могла этого допустить. Я должна была сделать тебя сильным. Я должна была сломать тебя и перестроить в кого-то достойного нашей фамилии».
Она посмотрела на сына глазами художника, изучающего свою работу. «Нашей империи нужен сильный лидер. Я сделала эту семью такой, какая она сегодня. Я заслуживаю контролировать её будущее, а не какой-то младенец, который ничего не заработал».
«Отец построил эту империю», — сказал Николай. Его голос дрожал от сдерживаемого гнева. «А ты её только тратила. Ты только манипулировала и разрушала всё, ради чего он работал».
Глаза Елены потемнели, а улыбка заострилась в презрительную гримасу. «Твой отец?» — насмешливо бросила она. «Тот слабый, жалкий человек, который хотел стать легальным? Который хотел бросить всё, ради чего я жертвовала? Который хотел превратить нас в какую-то скучную юридическую корпорацию?»
В материнской речи была горечь такой глубины, какую он никогда не слышал. «Что ты сделала?» — спросил он низким и опасным голосом.
Елена наклонила голову, глядя на него, словно решая, достоин ли он правды. «Я сделала то, что было необходимо», — сказала она. Каждое слово было четким, без тени раскаяния.
«Как я всегда делаю. Как я делаю сейчас». Глаза Николая расширились, когда последние части мозаики встали на места….
Обсуждение закрыто.