Жизнь без прикрасЯ смотрела на мокрый асфальт и серое небо над дорогой.
— По-моему, он уже идёт.
Когда мы вернулись из Ручьёвецка, был пятый час вечера и начинались сумерки. Я попросила высадить меня у вокзала, хотя сама не могла объяснить, зачем мне туда.
В зале ожидания смешивались запахи мокрой одежды и чая из буфета. Часы над кассами тикали, по-прежнему отставая на семь минут. Елена за стеклом считала на калькуляторе; заметив меня, подняла голову. Улыбка у неё появилась неожиданно — так улыбаются тому, кого давно ждали.
— Лариса Михайловна, так вы и ушли без билета. Что случилось, поезд отменили?
— Елена, вы знаете женщину, которая в понедельник стояла позади меня? В красной шали, с золотым зубом. Кажется, она торгует пирогами.
Елена рассмеялась.
— Так это Нина! Её здесь все знают. Уже лет тридцать каждый октябрь приезжает, у входа продаёт пироги с капустой и картошкой. Ни к кому не пристаёт, не гадает, денег не выпрашивает. Живёт у сестры, у Веры, на Черешневой, четырнадцать. Дом деревянный, ставни зелёные. А она вам что-нибудь сказала? Вы тогда были белая, как стенка.
— Сказала.
— Нина попусту слов не тратит, — ответила Елена, и веселья в её голосе больше не было. — Моя мать лет десять назад ходила к ней, когда отец заболел. Нина велела везти его в Ручьёвецк, сказала, что там хороший врач. Мать не послушалась, выбрала другой город. Вот и всё.
Я поблагодарила её и вышла. Черешневая улица шла возле самых путей: за заборами лаяли собаки, от деревянных домов тянуло печным дымом, палисадники были завалены листвой. Зелёные ставни дома 14 я увидела издалека. На крыльце стояли резные столбики, во дворе в большом тазу замачивали яблоки.
На мой стук девочка лет десяти открыла калитку. Большие резиновые сапоги, вязаная кофта.
— К кому вы?
— К Нине.
— Баб Нина! — крикнула она, повернувшись к дому. — Учительница к тебе пришла!
Я вздрогнула. Девочка назвала меня учительницей, хотя я ей ещё ничего о себе не сказала.
Нина вышла, вытирая руки о передник. Без шали, под жёлтой лампой над крыльцом, она выглядела иначе, и я наконец смогла разглядеть её: короткие седые волосы, мелкие морщины вокруг тёмных глаз, тяжёлое спокойное лицо. Она кивнула так, словно всего час назад мы попрощались.
— Вот и пришла. Заходи, у меня тесто подходит. Пока ждём, поговорим.
В большой натопленной кухне стояла огромная белая печь. Возле неё Нина усадила меня на табурет. Из эмалированного чайника налила чай в гранёный стакан с подстаканником и села напротив. На столе под полотенцем поднималось тесто в тазу, рядом была гора муки. В углу тикали часы в деревянном корпусе. Я сверилась с телефоном: эти показывали верно.
— Билет принесла? — спросила Нина.
Я вынула его из кармана и положила между нами. Нина долго смотрела, не притрагиваясь к картонному прямоугольнику. Лицо её смягчилось и будто постарело.
— Ты меня не помнишь, правда? — спросила Нина.
— Нет. Простите.
— Конечно, не помнишь. Мне было девять. Маленькая, смуглая, в большом платке, нос прятала в мамину юбку. — Она подняла глаза. — Это было в ноябре 1987 года. Отец умер в большом городе. Работал там в строительной бригаде, сорвался с лесов. Три дня в больнице — и не стало его. Мать получила телеграмму, собралась на похороны. Ехать должны были четверо: она, я, брат и младшая сестрёнка. На три билета собрали деньги, а на четвёртый, взрослый, не хватило. Пятнадцать рублей всего. Мать плакала у кассы, кассирша требовала отойти, потому что очередь ждёт. За нами ворчали. А перед нами была молодая женщина в сером пальто. Из сумки у неё выглядывала красная ручка. Она обернулась, посмотрела на мать и достала кошелёк. Отсчитала деньги, положила в окошко и попросила выдать ей билет.
Сначала я слушала, не понимая, о чём она говорит. Потом из глубины, словно со дна колодца, поднялось неясное воспоминание: холодный вокзальный зал, чёрный платок на женщине, девочка, вцепившаяся в её юбку. Девочка смотрела на меня снизу вверх глазами, как две тёмные вишни.
— Мать хотела вернуть тебе деньги, — продолжала Нина. — Спрашивала, как тебя зовут, где живёшь. Ты сказала, что ничего не надо, у нас ведь горе, и ушла, не оглянувшись. В поезде мать всё держала билет в руке. Просила проводницу сохранить его для неё на память. Та пробила билет компостером и вернула матери, как она и просила. А три года назад, перед смертью, отдала его мне. Велела найти ту учительницу и вернуть. И передать: «Мы не забыли».
— Как же вы поняли, что это была я?
Поделитесь впечатлением от истории
1Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.
Опасность!! Предупреждение !!