Утром 24 февраля. Изолятор колонии. Бетонная комната три на три метра.
Стол, два стула, лампа под потолком. Джумабаев сидел напротив Зульфии. Между ними стол с протоколом, авторучкой и пачкой сигарет «Казбек».
Зульфия молчала. Джумабаев задавал вопросы. Спокойно, без нажима.
Он был профессионалом и знал: давить на этого человека бесполезно. Зульфия Ахметова не была истеричкой, которую можно сломать криком. Она была стеной.
Молчаливой, крепкой стеной, через которую не пройти лобовой атакой. — Гражданка Ахметова, вы вчера готовили пищу для сотрудников колонии? — Молчание.
— Вы готовили плов? — Молчание. — Трое сотрудников мертвы.
Один в тяжелом состоянии. Вы понимаете это? Зульфия смотрела в стол.
Лицо неподвижное. Руки на коленях. Она не шевелилась.
Джумабаев не торопил. Вел допрос по учебнику. Вопрос, пауза, следующий вопрос.
Не повышал голос. Не угрожал. Записывал в протокол: «На поставленные вопросы отвечать отказалась».
Допрос длился четыре часа. Зульфия не произнесла ни слова. Второй допрос, 25 февраля.
Те же стены, тот же стол, те же стулья. Джумабаев пришел с результатами предварительной экспертизы. «В остатках плова обнаружен таллий, концентрация в десятки раз превышающая смертельную дозу.
Также обнаружены алкалоиды растительного происхождения, предположительно, аконитин». Джумабаев положил заключение на стол. «Зульфия Кадыровна, экспертиза подтвердила: в пище, которую вы приготовили, содержится яд.
Три человека мертвы. Это статья 88, часть 2 Уголовного кодекса Казахской ССР: умышленное убийство двух или более лиц. Санкция: от 10 до 15 лет либо смертная казнь.
Вы это понимаете?» Зульфия подняла голову. Первый раз за двое суток посмотрела следователю в глаза.
Потом сказала тихо, ровно, без выражения: «Они заслужили». Джумабаев не шевельнулся. Только рука, державшая авторучку, на секунду замерла.
Потом он написал в протоколе: «Подозреваемая дала первые показания». И Зульфия заговорила. Она говорила три дня, по шесть-семь часов, с перерывами на еду и сон.
Говорила спокойно, монотонно, как диктовала продуктовую накладную. Без эмоций, без пауз, без слез. Джумабаев записывал.
Два блокнота за три дня. Зульфия рассказала все. С самого начала.
Про четверги. Про то, как каждый четверг из бараков уводили женщин. Как Журавлев выбирал.
Как Галимов сидел в углу и смотрел. Как Савченко обещал досрочное и улыбался. Про Наташу Беляеву, 22 года.
Продавщица из Целинограда. Три года за кражу на 200. Как ее вызвали в штаб через две недели после этапирования.
Как вернулась под утро. Как лежала на шконке, не шевелясь, с открытыми глазами. Про других.
Зульфия называла имена, фамилии, даты. Кого, когда, сколько раз. За три года десятки женщин.
Зульфия не все имена знала, но те, что знала, назвала. Райхан Амарова помогала. Тихо, из своего угла барака, подсказывала.
«Еще Света была. Морозова. Ее в 77-м увели.
И Галина из второго барака, фамилию не помню. И та, рыжая, из Павлодара, которой потом не стало. Повесилась в бане».
Вот так, между делом. Как будто речь о погоде. Зульфия рассказала про врача Ковалеву.
Про аборты. Про справки о бытовых ушибах и падениях с лестницы. Про надзирательницу Зуеву, которая уходила каждый четверг ровно в девять и ничего не знала.
Рассказала про дочь. Про Айгуль, которая умерла от дифтерии, пока Зульфия сидела за забором. Про письмо от матери.
Про отказ в этапировании на похороны: «Не положено». И рассказала, как готовилась. Три месяца.
Травы. Таллий. Кузьмин.
Плов. Джумабаев слушал, записывал, курил одну за другой. К концу третьего дня допроса в кабинете изолятора стоял сизый дым, хоть топор вешай.
Когда Зульфия замолчала, Джумабаев спросил. Тот самый вопрос, который потом, через тринадцать лет, повторит журналист Сомов. «Жалеете?»
Зульфия посмотрела на него. Долго. Потом ответила: «Жалею, что только троих.
Надо было и тех, кто закрывал глаза, тоже накормить». Джумабаев записал. Закрыл блокнот.
Встал. Вышел из изолятора. Закурил на крыльце.
Руки дрожали. Не от холода. Он стоял на морозе десять минут, пока не выкурил две сигареты.
Потом вернулся в кабинет начальника колонии, теперь уже мертвого начальника, и сел писать рапорт. Рапорт Джумабаева ушел в прокуратуру Карагандинской области. Оттуда – в Алма-Ату, в республиканскую прокуратуру…
