По местным меркам, роскошь. Заключенные мясо видели раз в месяц. И то, жилистую говядину, похожую на подметку.
Настоящая баранина – это начальственная привилегия. Зульфия приняла мясо, проверила, убрала в холодильник. Кузьмин разгрузил остальное.
Мешок муки, ящик тушенки, крупу. И уехал. На прощание сказал: «С праздником, Ахметова».
Зульфия ответила: «И тебе, Серега, будь здоров». Это были последние слова, которые они сказали друг другу. Больше они не виделись.
С двух часов дня Зульфия была на кухне одна. Помощницы, две зэчки из пищеблока, приготовили обед для колонии, убрали и ушли. Вечерний ужин для контингента, каша и чай, был заготовлен еще утром.
Его разогреют и раздадут дежурные. Зульфия осталась готовить отдельно. Для четверых.
Она работала не спеша. Промыла рис три раза. Нарезала морковь соломкой.
Разделала баранину. Очистила лук. Казан стоял на печи.
Чугунный, литров на пятнадцать. Зульфия раскалила масло. Обжарила лук, мясо, морковь.
Залила водой. Добавила соль, зиру, барбарис. Убавила огонь.
Зирвак, основа плова, должен был томиться не меньше часа. Пока зирвак тушился, Зульфия закрыла дверь кухни на задвижку. Это было нормально.
Она всегда закрывалась, когда готовила для начальства. Чтобы никто не лез, не мешал, не пробовал из казана. Достала из щели в печной кладке баночку с белым порошком.
Руки не дрожали. Вот что потом удивило всех. И следователей, и журналиста, и тех, кто слышал эту историю.
Руки Зульфии Ахметовой в тот момент были абсолютно спокойными. Она высыпала порошок в зирвак. Весь.
Пятьдесят граммов. Этого хватило бы, чтобы отравить пятьдесят человек. На четверых, с многократным запасом.
Размешала деревянной ложкой тщательно, чтобы растворился без остатка. Таллий не имеет вкуса. В горячей жидкости он растворяется мгновенно.
Потом достала из-под половицы мешочек с аконитовым порошком. Чайную ложку. Тоже высыпала в казан.
Размешала. Аконит горький, но в смеси с зирой, перцем и барбарисом его вкус терялся полностью. Засыпала рис.
Прибавила огонь. Накрыла казан крышкой. Вымыла руки.
Тщательно. С мылом. Три раза.
Баночку из-под порошка разбила. Осколки завернула в тряпку и сунула в печь. В угли.
Мешочек из-под трав туда же. Через полчаса от них не осталось ничего, кроме пепла. Потом села на табуретку у стены.
Сложила руки на коленях. И стала ждать, пока плов дойдет. Она думала о дочери.
Об Айгуль. Вспоминала, как та смеялась, когда Зульфия щекотала ей пятки. Как любила сырники с вареньем.
Как говорила «Мама!». Мягко. На казахский манер.
С ударением на последний слог. «Мама!». Зульфия закрыла глаза.
Открыла. Плов почти готов. В шесть тридцать она сняла крышку.
Проверила. Рис рассыпчатый. Мясо мягкое.
Масло на поверхности золотистое. Ароматное. Идеальный плов.
Зульфия знала в этом толк. Переложила плов в казан поменьше. Тот, который несли в штаб.
Переложила аккуратно. Снизу рис с мясом, пропитанный соком и маслом. Сверху слой посуше.
Полегче. Для Коваленко. Без пятнадцати семь конвоир зашел на кухню.
«Ахметова! Готова? Неси!» Зульфия подняла казан. Тяжелый.
Килограммов двенадцать. Понесла через хоздвор в административный корпус. Конвоир шел рядом. Светил фонариком.
В феврале темнеет рано. Кабинет Журавлева на втором этаже. Комната метров двадцать.
По меркам колонии — дворец. Стол накрыт. Клеенка в клетку.
Тарелки. Не алюминиевые, как в столовой, а фаянсовые с синим узором. Ложки, вилки.
Четыре стакана. Две бутылки обычной водки. Бутылка коньяка.
Хлеб белый. Нарезан ломтями. Соленые огурцы в банке.
Квашеная капуста. Журавлев уже был в кабинете. Без кителя.
В белой рубашке с расстегнутым воротом. Красное лицо блестело. «О, Ахметова! Давай сюда! Ставь на стол!»
Зульфия поставила казан. Сняла крышку. По кабинету поплыл запах плова. Густой.
Теплый. С нотами зиры и баранины. Журавлев втянул носом воздух.
«Красота! Ну ты мастерица! Разложи по тарелкам давай!» Зульфия разложила. Четыре тарелки.
Для Журавлева — полную. С горкой. Из глубины казана, где мясо и рис пропитались всем, что она туда добавила. Для Галимова — чуть меньше, но тоже из середины.
Для Савченко — так же. Для Коваленко — с верхнего слоя, где рис был суше и концентрация яда минимальной. Журавлев похлопал ее по плечу.
«Молодец, Ахметова! Готовишь, как в ресторане. Иди отдыхай, заслужила!» Зульфия кивнула. Вышла из кабинета.
Спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Мороз ударил в лицо. Она вдохнула полной грудью.
Холодный воздух обжег легкие. Пошла обратно на кухню. Она не оглянулась. Ни разу.
Что происходило в кабинете Журавлева в следующие три с половиной часа, восстановили позже, по косвенным данным. По расположению телефонов, по количеству выпитого, по показаниям единственного выжившего. Галимов и Савченко подошли к семи. Коваленко чуть позже, около половины восьмого. Сели за стол…
