Надзирательницы знали. Врач колонии и капитан медслужбы Надежда Федоровна Ковалева, 38 лет, знала лучше всех. Потому что именно к ней приходили потом.
С мертвыми глазами. Ковалева лечила. Записывала в журнал: «Ушибы бытового характера, падение с лестницы, самоповреждения».
Когда наступали последствия, устраняла их тихо, в медпункте, при свете настольной лампы. Оформляла как процедуру по медицинским показаниям. Ковалева не была садисткой.
Она была трусливой. Это хуже. Садист хотя бы честен в своей жестокости.
Трус прикрывается обстоятельствами. Старшая надзирательница, прапорщик Тамара Игнатьевна Зуева, 45 лет, тоже знала. Зуева служила в системе ИТУ 20 лет.
Начинала в мужской колонии под Карагандой, потом перевелась в женскую: легче, как она говорила. Жесткая, но не жестокая. Зуева не участвовала в четвергах.
Она просто закрывала глаза, уходила из административного корпуса ровно в 9 вечера, передавала ключи дежурному и шла в поселок. Там жила в двухкомнатной квартире с котом и телевизором. Что происходило после 9, ее, как она говорила, не касалось.
Так было заведено. Так было устроено. Машина, в которой каждый винтик знал свое место и крутился в нужную сторону.
Никто не задавал вопросов. Никто не писал жалоб. Потому что жалоба из зоны — это бумага, которая проходит через руки начальника колонии.
А начальником был Журавлев. Круг замыкался. Зульфия узнала о четвергах не сразу.
Первый год она работала в швейке и жила в бараке, где были в основном пожилые зэчки и рецидивистки. Этих не трогали. Когда перешла на кухню, мир колонии открылся ей шире.
Первой рассказала Райхан Амарова, казашка из Актау, сокамерница. Сидела за мошенничество, подделывала талоны на продукты. Тихая, незаметная, с большими испуганными глазами.
Райхан не попадала под четверги сама: слишком невзрачная, слишком тихая. Но видела, как уводят других, и слышала, когда они возвращались. Однажды вечером, когда Зульфия разбирала крупу на кухне, Райхан зашла за кипятком.
Постояла, помолчала. Потом сказала тихо, не глядя в глаза: «Зульфия, слышала? Новенькую, Лену, увели вчера».
«Утром вернули. Она в медпункте сейчас. Говорят, упала с лестницы».
«Только не бывает таких падений, Зульфия-апа. Не бывает». Зульфия промолчала, но стала наблюдать.
Она увидела, как по четвергам после отбоя загорается свет в кабинете Журавлева. Окно кабинета выходило на хоздвор, а кухня стояла с другой стороны хоздвора. Зульфия видела этот свет каждый четверг, когда мыла котлы после ужина.
Видела, как к административному корпусу ведут женщин. Иногда одну, иногда двух. Видела, как они возвращаются через два-три часа.
Шли медленно, ссутулившись, руки прижаты к телу. Видела. Молчала.
Потому что молчали все. Потому что сделать ничего нельзя. Потому что она заключенная, а они — люди в погонах.
И между этими двумя мирами пропасть, через которую нет моста. Так она думала. До ноября 78-го.
Наташа Беляева появилась в Степной 3 ноября 78-го года. Ей было 22 года. Она была из Целинограда.
Осуждена по статье 89. Кража государственного имущества. Работала продавщицей в продуктовом магазине.
Попалась на недостаче. 200. Три года общего режима.
Но этапировали почему-то сюда, на строгий. «Ошибка конвойной службы», как значилось в документах. Только ошибки такого рода случались в Степной подозрительно часто.
Особенно, если молодая. Особенно, если красивая. А Наташа была красивой.
Высокая, светловолосая, с большими серыми глазами и детским, еще не огрубевшим лицом. Она боялась всего. Боялась бараков, боялась зэчек, боялась надзирательниц.
Плакала первые трое суток, не переставая. Козлова взяла ее к себе в бригаду. Пристроила в швейку.
«Сиди тихо! Шей, не высовывайся!» Наташа кивала.
Через две недели, в четверг, за ней пришли. Дежурный надзиратель. Наташа потом так и не узнала его фамилии.
Открыл дверь барака в десять двадцать вечера. «Беляева! На выход! В штаб!»
Наташа посмотрела на Козлову. Козлова отвернулась. К стене.
Молча. Наташа вернулась в четыре утра. Легла на шконку.
Не плакала. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Когда соседка по шконке тронула ее за плечо, вздрогнула так, будто по ней пропустили ток.
Утром Зульфия увидела ее в столовой. Наташа сидела перед миской каши и не ела. Просто сидела.
Руки на коленях, глаза пустые. Зульфия подошла, поставила перед ней кружку с горячим чаем. Настоящим.
Не казенной бурдой, а заваренным из своей заначки. Наташа подняла голову. Посмотрела на Зульфию.
И Зульфия увидела в этих серых глазах то, что когда-то, давным-давно, видела в зеркале. После того, как Ермек в первый раз поднял на нее руку. В тот вечер Зульфия допоздна оставалась на кухне.
Мыла котлы, скребла столы, чистила печь. Руки работали, а голова думала. Зульфия думала медленно, основательно, как делала все в жизни.
Она не принимала решений сгоряча. Она варила их, как варят суп. Долго, на медленном огне, помешивая.
Наташу вызывали еще дважды, каждый четверг. Зульфия видела, как с каждым разом от девчонки оставалось все меньше. Как тухнет свеча…
