Были вещи, о которых в зоне не спрашивают. Айгуль было восемь лет. Она умерла в сентябре, а Зульфия узнала в октябре, потому что письма шли месяц.
Девочка болела неделю. Температура, горло, налет. Свекровь не вызывала врача трое суток.
Когда наконец повезла, было поздно. Токсическая форма, отек гортани. Ребенок задохнулся в районной больнице Кызылорды, на руках у медсестры, которую даже не знал.
Зульфия написала заявление на выезд, на похороны. Начальник колонии отказал. Устно, без объяснений.
Просто не положено. Она написала второе заявление в прокуратуру. Ответ пришел через два месяца.
«Оснований для этапирования не имеется. В удовлетворении ходатайства — отказать». Она даже не знала, где именно могила.
Мать написала — городское кладбище. Но где именно — не указала. Может, не знала номер участка.
Может, забыла. Может, не хотела, чтобы дочь мучилась, представляя. После письма Зульфия не изменилась внешне.
Так же вставала в пять утра, так же готовила, так же молча раздавала еду. Но Козлова потом рассказывала, что что-то ушло из ее глаз. Не злость появилась, нет.
Ушел свет. Как будто выключили лампочку в комнате, и осталась только темнота. Спокойная, ровная, бесконечная темнота.
А через месяц после письма Зульфия впервые увидела, что происходит по четвергам. В каждой колонии есть вещи, о которых знают все, и о которых не говорит никто. В Степной такой вещью были четверги.
По четвергам вечером после отбоя из бараков вызывали женщин. Не всех. Молодых, красивых, первоходок, которые еще не понимали правил.
Тех, у кого не было влиятельной зэчки, которая могла бы прикрыть. Вызывал обычно дежурный надзиратель. Стучал в дверь барака, называл фамилию.
«Такая-то! На выход! В штаб!
К оперчасти!» Женщина одевалась и шла. Не идти нельзя.
Отказ — нарушение режима. Нарушение режима — карцер. Карцер — это бетонная камера два на полтора метра без окон с деревянным настилом вместо кровати и парашей в углу.
Зимой там минус пять. Десять суток карцера, и человек выходит другим. Если выходит.
Женщина шла в штаб. Там ее ждали. Начальник колонии подполковник Виктор Степанович Журавлев.
52 года, грузный, с красным лицом и маленькими бесцветными глазами. Бывший следователь из другого города. Перевели в систему ИТУ в 74-м.
За что, никто точно не знал, но ходили слухи. Применял недозволенные методы допроса. Не к преступникам.
К свидетелям. Его убрали тихо, без суда, без дела. Просто перевели.
Из одного кабинета в другой. Где методы можно было применять без ограничений. Потому что заключенные — не люди.
Заключенные — это контингент. Так это называлось в документах. Контингент.
Журавлев приходил в колонию как хозяин. Он и был хозяином. Здесь, в 40 километрах от Караганды, его власть была абсолютной.
Проверки из управления случались раз в полгода, и о них предупреждали за неделю. К приезду комиссии бараки красили, заключенных кормили нормально, на вопросы те отвечали по бумажке. Комиссия уезжала довольная.
Журавлев провожал, жал руки, совал в багажник пакет с бараниной. Баранину готовила Зульфия. С Журавлевым были двое.
Капитан Ренат Ильдусович Галимов, начальник оперчасти, 44 года. Татарин из другого региона, сухой, жилистый, с впалыми щеками и тонкими бескровными губами. Говорил тихо, почти шепотом.
Это делало его страшнее. Потому что за тихим голосом стояла сила, которую он применял без предупреждения. Галимов отвечал за оперативную работу.
Осведомители, дисциплина, рапорты. Он знал о каждой зэчке все. Кто с кем дружит, кто что прячет, кто получает посылки, кто плачет по ночам.
Эту информацию он использовал. Не для дела, для себя. Когда женщину приводили в штаб, Галимов обычно сидел в углу, молча.
Смотрел. Иногда записывал что-то в блокнот. Зэчки боялись его больше, чем Журавлёва.
Потому что Журавлёв был предсказуем в своей жестокости. А Галимов нет. Третий — старший лейтенант Пётр Васильевич Савченко.
Начальник режимной части. 29 лет. Украинец из Полтавы.
Высокий, русоволосый. С правильными чертами лица. Зэчки называли его «Красавчик».
Савченко не бил. Он действовал иначе. Вызывал к себе молодых, первоходок.
Разговаривал мягко. Угощал чаем, печеньем из офицерского пайка. Обещал досрочное освобождение, перевод на легкий режим, свидание с родными вне очереди.
Девчонки верили. Особенно те, кто попал в зону впервые и еще не понимал, что обещание офицера в колонии — это воздух. Четверги повторялись каждую неделю.
Годами. Все знали. Начальство в Караганде знало..
