Вопрос, на который так и не дали точного ответа. По версии следствия, Зульфия оттолкнула мужа.
Ермек потерял равновесие, упал в коридоре, ударился виском о чугунную батарею. Скорая приехала через сорок минут. Умер в больнице на третьи сутки, не приходя в сознание.
По версии Зульфии, он сам упал. «Я руки подняла, закрылась. Он пошатнулся и упал. Я его не толкала».
Свекровь написала заявление в милицию. «Зульфия убила ее сына». Так и написала.
Убила. Сознательно. Со злым умыслом.
Следствие длилось четыре месяца. Квалифицировали по статье 96 Уголовного кодекса Казахской ССР. Неосторожное убийство.
Суд в Кызылорде. Апрель 1974 года. Приговор: восемь лет лишения свободы в колонии строгого режима.
Восемь лет. За то, что пьяный муж упал на батарею. Айгуль осталась со свекровью.
Зульфия просила: «Отдайте дочь моей матери». Суд решил, что ребенок остается с бабушкой по отцовской линии. Зульфию этапировали в Караганду.
В Степную. Последнее, что она видела из окна автозака — пыльная улица Кызылорды. Тополя с облетевшими листьями и старуха в белом платке у обочины.
Мать. Бибигуль приехала из аула проводить дочь. Не успела зайти в суд, опоздала на автобус.
Стояла у дороги и просто смотрела вслед. Зульфия не заплакала. Она вообще больше не плакала.
Ни разу за все годы в колонии. Слезы — это роскошь, которую в Степной никто не мог себе позволить. Первый день в колонии она запомнила по запаху.
Хлорка, кислые щи, пот. Этот запах впитывался в стены, в шконки, в одежду. Его невозможно было отмыть.
Барак номер три. Двухъярусные шконки из металлических труб. Матрасы из комковатой ваты.
Одеяло серое, казенное, с чернильным штампом «ИК-14» в углу. На барак одна печка-буржуйка, которую топили углем. Угля не хватало.
Зимой температура в бараке падала до плюс восьми. Женщины спали в телогрейках, по двое на шконке. Так теплее.
Зульфию определили в швейный цех. Первый месяц. Рукавицы.
Пальцы стерты до крови. Нитки режут кожу. Норма: шесть пар в час.
Не успеваешь — бригадирша орет. Бригадирша — Козлова Валентина Николаевна. Все звали Валя-бригадирша.
Крупная, громкая, с низким прокуренным голосом. Сидела уже третий срок. Но не злая.
Жесткая. Кто работал, того прикрывала. Кто филонил, тому житья не давала.
Зульфия работала молча. Не жаловалась, не дружила, не участвовала в склоках. Через три месяца Козлова сказала ей: «Ахметова, ты что, немая?»
«За три месяца десять слов сказала». Зульфия ответила: «Одиннадцать. Я считаю».
Козлова засмеялась. С того дня они стали чем-то вроде союзниц. В зоне подруг не бывает.
Но бывают люди, на которых можно положиться. Через полгода освободилось место на кухне. Повариха, пожилая татарка, вышла по условно-досрочному.
Козлова замолвила слово. Ахметова на мясокомбинате работала. Готовить умеет.
Зульфию перевели. Кухня колонии — бетонная коробка. Четыре котла по двести литров.
Два стола из нержавейки. Один холодильник, который работал через раз. И печь.
Огромная кирпичная, сложенная еще в пятидесятых. Меню одинаковое каждую неделю. Каша перловая, щи, суп гороховый, макароны, борщ.
Суп рыбный из консервов. Хлеб черный — четыреста граммов на человека. Сахар — двадцать граммов.
Масло подсолнечное. В кашу. Строго по норме.
Зульфия из этого набора умудрилась делать что-то похожее на еду. Добавляла в кашу сушеный лук. Выменивала у вольняшек за штопку.
В щи бросала укроп. Собирала семена летом. Хлеб подавала теплым.
Нарезала до раздачи, складывала у печки. Мелочи. Но в зоне мелочи — это все.
Лишний кусок хлеба для доходяги. Миска погуще для больной. Теплая вода в кружке для старухи, которая уже не встает.
Зульфия делала это молча. Без показухи, без ожидания благодарности. Просто делала.
Зэчки это знали. К семьдесят седьмому году Зульфия стала на кухне незаменимой. Начальство это понимало.
Потому что начальство питалось отдельно. И качество этого отдельного питания напрямую зависело от рук Зульфии Ахметовой. Но в семьдесят седьмом случилось то, что сломало в ней последнее, что еще держалось.
То, после чего тихая повариха начала думать о совсем других рецептах. В октябре семьдесят седьмого года Зульфия получила письмо. Письма в колонии — события.
Их ждут неделями. Перечитывают до дыр, прячут под матрас и достают по ночам. Зульфии писала мать.
Раз в два-три месяца, коротко, корявым почерком на тетрадных листах в клетку. Про аул, про коз, про погоду, про Айгуль. Что растет, что ходит в школу, что похожа на отца.
Это письмо было другим. Конверт тот же, серый, почтовый, с маркой за четыре копейки, но внутри один лист и текст в пять строчек. «Дочка.
Айгуль умерла. Дифтерия. Фарида не повезла в больницу вовремя.
Говорит, думала, само пройдет. Похоронили на городском кладбище. Я ездила.
Могилка маленькая. Прости, что так пишу. Мать».
Зульфия прочитала это письмо на кухне, стоя у разделочного стола. Был вечер, после ужина она мыла котлы. Прочитала один раз, сложила обратно в конверт, убрала в карман телогрейки и продолжила мыть котлы.
Козлова, которая заглянула на кухню за кипятком, увидела ее лицо и остановилась. Потом тихо вышла. Ничего не спросила…
