18 из них она провела за решеткой. Ехать было некуда. Мать умерла в 89-м, отец еще раньше.
Аул Карабулак обезлюдел. Но был один адрес: Караганда, улица Гоголя, дом 14. Там жила Наташа Беляева.
Та самая Наташа. Вышла в 81-м. Вернулась в Караганду.
Устроилась на швейную фабрику. Вышла замуж. Родила сына.
Адрес Зульфия получила через Козлову, которая вышла в 84-м. Зульфия приехала в Караганду в конце марта 92-го. Позвонила в дверь квартиры номер 7.
Открыла молодая женщина, 35 лет, светловолосая, с усталым лицом. Смотрела несколько секунд. Потом узнала: «Зульфия-апа!»
«Здравствуй, Наташа. Можно войти?» Наташа расплакалась.
Впервые за 13 лет. Она потом рассказывала: «Я ведь молчала все эти годы. Мужу не говорила, подругам не говорила, никому.
А тут увидела тетю Зульфию, и все вышло наружу. Все, что держало внутри». Зульфия осталась жить у Наташи.
Осенью 92-го года в Караганду приехал журналист Игорь Владимирович Сомов, 34 года, корреспондент столичной газеты. Худой, в очках, с потертым портфелем и диктофоном. Сомов писал серию статей о злоупотреблениях в лагерной системе прошлых лет.
Изменения в обществе открыли архивы, развязали языки. Люди, которые молчали десятилетиями, начали говорить. И Сомов ездил, собирал истории.
В Караганду его привела бывшая заключенная Степной Светлана Морозова. Морозова сидела за воровство, вышла в 83-м. Жила в столице, работала уборщицей в гостинице.
Когда Сомов через знакомых искал людей, готовых говорить о женских колониях, Морозова откликнулась. Она рассказала ему о четвергах, о Журавлеве, Галимове, Савченко, о враче Ковалевой, о надзирательнице Зуевой и о поварихе, которая положила этому конец. «Найдите Ахметову», — сказала Морозова.
«Она живет где-то в Караганде. Она вам расскажет лучше меня. Если захочет, конечно».
Сомов нашел. Через Козлову, которая к тому времени держала ларек на рынке. Козлова дала адрес Наташи.
Сомов пришел. Открыла Зульфия. Худая, загорелая, в домашнем халате, с полотенцем на плече.
Только что мыла посуду. Посмотрела на незнакомого человека в очках с диктофоном в руке. «Вы Ахметова?»
«Да. А вы кто?» «Журналист. Мне Светлана Морозова рассказала».
Зульфия молчала секунд десять. Потом открыла дверь шире: «Проходите. Чай будете?»
Они проговорили два дня. Сомов включал диктофон. Зульфия говорила спокойно, ровно.
Как будто рассказывала чужую историю. Про аул. Про бабку-знахарку.
Про Ермека. Про зону. Про четверги.
Про Наташу. Про Айгуль, которую так и не похоронила. Про плов двадцать третьего февраля.
Сомов слушал. Записывал. Иногда останавливал.
Переворачивал кассету, менял батарейки. Зульфия ждала и продолжала. Как будто ей было важно, чтобы все это, наконец, было сказано вслух.
Не в протоколе допроса, который лежит в запечатанном архиве. А вслух. В живой голос.
Для живых людей. В конце второго дня Сомов спросил: «Зульфия Кадыровна, вы жалеете?» Зульфия помолчала.
Потом ответила. И эти слова Сомов потом поставил эпиграфом к своей статье: «Я жалею, что Айгуль росла без матери.
Жалею, что мать умерла, а я не была рядом. Жалею, что отдала восемнадцать лет жизни за решеткой. А за тех троих?…
