— Наталья Степановна! — Лариса медленно стянула перчатки, ее взгляд был ледяным. — Оставьте ковры в покое. Подготовьте гостевую спальню на первом этаже. И немедленно теплое молоко, чай и все, что есть из горячего.
— Но, Лариса Викторовна… — пролепетала та, косясь на Илью, который прижимал к себе дочь, словно щит. — Мужчина… без документов, с улицы… Может, в полицию или в социальную службу позвонить? Мало ли…
Лариса резко повернулась к ней. Ее лицо, искаженное усталостью и невидимой болезнью, в этот момент внушало трепет.
— Я, кажется, ясно выразилась. Это мои гости. Еще одно слово, и завтра вы будете искать работу.
Наталья Степановна охнула, поджала губы и, больше не проронив ни звука, скрылась в коридоре. Тишина в холле стала почти осязаемой. Было слышно только, как тяжелые капли талого снега с хлюпаньем падают с куртки Ильи на пол.
— Простите, — прошептал Илья. Его голос сорвался. — Она права. Нам не место здесь. Мы сейчас уйдем… Алиса, дочка, потерпи еще немного.
Он уже начал разворачиваться к двери, но в этот момент пепельная кошка, скрытая в его воротнике, издала тихий, надрывный стон. Она дернулась, и Илья едва не выронил сверток.
— Вы никуда не пойдете, — Лариса подошла почти вплотную. — Вы хотите, чтобы они умерли у меня на крыльце? Кладите кошку на диван. Быстро.
Она указала на кожаную оттоманку в углу. Илья колебался секунду, но, взглянув на Алису, чье лицо уже стало пугающе белым, сдался. Он бережно опустил кошку. Пепельная британка Луна выглядела жалко. Ее некогда густая, благородная шерсть свалялась клочьями, бока были впалыми, несмотря на огромный живот. Кошка попыталась подняться, но лапы ее подкосились.
Лариса опустилась перед ней на колени, не заботясь о том, что пачкает дорогое пальто. Она коснулась ушей животного.
— Она горит, — Лариса нахмурилась. — У нее жар. Илья, она очень истощена.
Алиса, которая до этого молчала, вдруг сделала шаг вперед. Она протянула маленькую, покрасневшую от холода ручонку и начала гладить кошку по голове.
— Луна хорошая, — тихо произнесла девочка. — Она плакала там, у мусорных баков. Там было очень страшно и пахло плохо.
Лариса подняла глаза на ребенка.
— Вы нашли ее на мусорке? Такую породистую кошку?
Алиса кивнула, шмыгнув носом:
— Она сидела в коробке. Была совсем мокрая. Папа увидел ее и остановился. Я спросила: «Папа, мы ее возьмем?». А он сказал… — девочка посмотрела на отца, и Илья, опустив голову, закончил фразу за нее:
— Я сказал, что мы не можем никого бросать. Самим некуда голову приткнуть, а тут она… живая же. Смотрит так, будто все понимает. Выбросили ее, видать, когда узнали, что котята будут. Лишние хлопоты.
Лариса замерла. Внутри нее, там, где еще час назад была только выжженная пустыня и сухой медицинский термин «глиобластома», вдруг кольнуло. Остро. До слез. «Мы не можем никого бросать». Этот человек, у которого не осталось ничего, кроме старой куртки и испуганной дочери, нашел в себе силы спасти другое существо. А она… она, владелица империи, жила в коконе из денег и цинизма, отбрасывая людей как ненужные активы.
— Наталья Степановна! — крикнула Лариса, и в ее голосе впервые за долгое время прорезалась человеческая нота. — Тащите аптечку и чистые полотенца, живо!
Она посмотрела на Луну. Кошка вдруг открыла свои огромные янтарные глаза и, превозмогая слабость, легонько лизнула Ларису в ладонь. Язык был шершавым и горячим.
— Мы тебя вылечим! — прошептала Лариса, и в этот момент она сама не знала, кому это адресовано – кошке, этим людям или своей собственной, внезапно ожившей душе. — Слышишь? Все будет хорошо!
Наталья Степановна уже бежала из кухни с подносом. В доме, который годами был тихим музеем одиночества, началось какое-то странное, лихорадочное движение. Движение самой жизни.
Стол в столовой, за который обычно садилась только Лариса, сегодня выглядел иначе. Тяжелый массив дуба, серебряные приборы и тонкий фарфор соседствовали с потертым свитером Ильи и застенчивой, тихой Алисой. Девочка ела суп медленно, почти не дыша, боясь звякнуть ложкой о край тарелки. Луна, накормленная и согретая, спала на мягкой лежанке у камина в углу. Наталья Степановна все же смирилась и принесла старое шерстяное одеяло.
Лариса сидела напротив. Она не притронулась к еде. Впервые в жизни ей было неинтересно, сколько калорий в ее ужине или какой отчет прислали из отдела маркетинга. Она смотрела на этого мужчину и видела не бомжа, а человека, чья жизнь была снесена ураганом, как карточный домик.
— Расскажите мне, — тихо произнесла Лариса. — Как все дошло до той лавки в сквере?
Илья отложил кусок хлеба. Он посмотрел на свои руки — грубые, с въевшейся строительной пылью, которую не отмыла даже горячая вода.
— Все просто, Лариса Викторовна. Сначала кажется, что ты крепко стоишь на ногах. Я ведь строителем был, бригадиром. Жили небогато, но честно. Дом, планы… А потом заказчик крупный скрылся, не заплатив. А на мне — долги за материалы, зарплаты парням. Я свои отдал, все до копейки, чтобы перед ребятами чистым быть. Думал, выкарабкаюсь.
Он запнулся, и его взгляд затуманился, уходя куда-то в прошлое.
— А потом Лариска… Жена моя. Тромб. Мгновенно. С утра кофе вместе пили, а к обеду ее не стало. И все, мир просто выключился. Банки счета арестовали, квартиру за долги забрали. Друзья, те, с кем по выходным шашлыки жарили, вдруг телефоны поменяли. Оказалось, я нужен был, пока у меня было чем делиться.
Алиса подняла глаза от тарелки и тихо прижалась к плечу отца. Илья обнял ее, и в этом жесте было столько горькой нежности, что у Ларисы перехватило дыхание.
— Мы по ночлежкам мыкались, пока морозы не ударили. А неделю назад у мусорных баков коробку увидели. Там эта британка, Луна. Сидит, дрожит, глаза огромные. Видать, хозяева решили, что беременная кошка в их идеальной жизни – это лишний мусор.
— И вы ее взяли, — Лариса не спрашивала, она утверждала.
— Взял. — Илья горько усмехнулся. — Алиска заплакала: «Папа, она же замерзнет!». И я понял в тот миг: если я мимо пройду, если брошу ее — я брошу и себя. Последнее, что от человека во мне осталось. Когда у тебя нет ничего, именно слабое и беспомощное держит тебя живым. Дает смысл проснуться утром.
Лариса слушала его, и ее пальцы непроизвольно сжали край скатерти. Слова Ильи били наотмашь. Она, «железная леди», строившая свою жизнь на расчете и выгоде, вдруг поняла: она была мертва гораздо дольше, чем этот разорившийся строитель. У нее были миллионы, но не было того стержня, который позволял ему оставаться человеком в аду. Ее глиобластома была лишь физическим проявлением той опухоли одиночества, которую она взращивала годами.
— Вы сильный человек, Илья, — голос Ларисы дрогнул.
— Нет, — он покачал головой. — Я просто отец. И я не могу позволить миру раздавить то, что мне дорого.
В столовой воцарилась тишина…
Обсуждение закрыто.