— Отпусти, пока не поздно.
Витек толкнул старика. Геннадий пошатнулся, но устоял. Витек замахнулся кулаком. И тут Геннадий шагнул вперед, вплотную. Посмотрел. Так посмотрел, что Витек замер. В этих глазах было столько холода и силы, что молодой парень растерялся.
— Не трогай меня, — тихо сказал Геннадий.
Витек отступил. Сам не понял, почему. Геннадий вернулся на койку. В камере повисла тишина.
В ту же ночь он сделал средство самообороны. Когда все спали, слез с койки, взял алюминиевую ложку, подошел к батарее. Точил об нее край ложки. Тихо, методично. Получилось острие. Ручку обмотал тряпкой. Спрятал под матрас.
Двадцать восьмого декабря утром Витек решил довести дело до конца. Когда Геннадий вернулся с ведром, Витек загородил проход.
— Дед, мы решили, что ты слишком много говоришь. Надо тебя поставить на место.
Геннадий остановился. Посмотрел на Витька, потом на Сыча. Все смотрели. Ждали.
— Отойди, — сказал Геннадий.
— Не отойду. Сначала извинишься.
— Не извинюсь.
Витек толкнул старика в грудь. Геннадий качнулся, но устоял. Витек толкнул еще раз, сильнее. Геннадий отступил на шаг. И тогда он достал заточенную ложку. Не замахнулся. Просто показал. В камере стало тихо. Геннадий прошел мимо Витька, подошел к столу, положил предмет на столешницу. Сел рядом.
— Я старый, — сказал он спокойно. — Но я не беззащитный. И я знаю настоящие правила.
Сыч смотрел на стол, потом на старика. Что-то в его голове щелкнуло. Он вспомнил рассказы старых арестантов. Сыч медленно поднялся. Подошел к Геннадию. Наклонился. Посмотрел на расстегнутый ворот рубашки. И увидел. Синие восьмиконечные звезды.
Сыч выпрямился, побледнел. Обернулся к остальным.
— Все встать!
Молодые не поняли сразу, но встали. Сыч был смотрящим.
— Чего встали? — хмыкнул Витек.
Сыч молчал, глядя на звезды.
— Покажите руки, — попросил он.
Геннадий закатал рукава. Перстни, старые татуировки.
— Покажите грудь.
Геннадий расстегнул рубашку. Купола, кресты, звезды. Все старой работы.
— Вы знаете, что это значит? — голос Сыча дрожал. — Это авторитет старой школы. Человек высшего статуса. А мы его — к ведру.
До молодых стало доходить. Витек побледнел. Сыч опустился на колено.
— Простите нас. Мы не знали. Вы бы сказали сразу.
— Я не должен был говорить. Вы должны были видеть.
— Мы молодые. Нас не учили.
— Вот именно. Не учили.
Сыч заставил всех извиниться. Даже Витек, поколебавшись, склонил голову. Геннадий велел всем встать, перенес свои вещи на нормальную койку у окна и сказал:
— Я не пришел командовать. Но раз я здесь, буду учить вас жить по-людски.
Он установил новые правила: не работать на тех, кто унижает, делить все поровну, не обманывать, держать слово. С этого дня жизнь в камере изменилась. Старик рассказывал о старых временах, о чести. Слух о том, что в третьем отряде сидит Геннадий Винницкий, быстро разлетелся по колонии. К нему потянулись люди за советом. Он судил справедливо.
Администрация заволновалась. Майор Крылов понимал, что теряет контроль. Геннадий ввел в камере чистоту. Молодые перестали ругаться. Витек изменился больше всех. Стал тише, внимательнее слушал старика. Однажды к ним пришел заключенный из другого отряда с жалобой на кражу. Геннадий разобрался, вернул пропажу и объяснил виновному, что воровать у своих нельзя.
Постепенно вся колония начала жить по новым правилам. Люди отказывались от унизительных работ, делились передачами. Впервые за много лет появилось настоящее братство. Геннадий не командовал открыто, но его слово было законом…
Обсуждение закрыто.