Последние десять лет он провел на свободе. Редкий случай для человека с таким стажем. Жил в Полтаве. Снимал комнату в старой хрущевке на Подоле. Принимал людей, улаживал конфликты между новыми авторитетами, которые не понимали ни чести, ни слова. К нему шли за советом, за решением спорных вопросов. Он судил по старым законам совести. Его слово было весомым.
Старые товарищи умирали один за другим. Семен Одесский ушел в 2005-м от инфаркта. Николай Тернопольский погиб в 2009-м. Виктор Черкасский сгорел от болезни в 2012-м. Геннадий оставался почти один из старой гвардии. Тело сдавало. Сердце барахлило после трех инфарктов. Старые раны по спине и ребрам ныли на погоду. Зрение село. Читал только в очках.
Ему было шестьдесят пять, когда в 2014-м его взяли за хранение краденого. Ерунда, мелочь, но статья легла на множество рецидивов. Суд дал пять лет строгого режима. Этап в ИК-17 Житомирской области пришел в декабре 2014-го. Геннадий сидел в автозаке среди молодых осужденных. Им было по двадцать-тридцать лет. Они шумели, ругались, не замолкали ни на минуту.
Старик молчал, глядя в зарешеченное окно на заснеженные ели полесского леса. Когда колонна вышла из машины на плац колонии, мороз ударил в лицо. Минус двадцать пять. Декабрьский ветер пронизывал насквозь старую куртку. Геннадий шел последним в строю, волоча сумку с вещами. Ему было шестьдесят шесть лет. И он возвращался туда, где провел большую часть жизни.
Карантин длился десять дней. Геннадия поместили в отдельный бокс с еще восемью новичками. Молодые парни, кто за запрещенные вещества, кто за разбой, один за драку. Они сразу начали делить места, выяснять, кто чего стоит. Геннадий лег на нижнюю койку у стены, отвернулся к бетону и молчал.
На второй день его попытался согнать с места здоровый парень лет тридцати с татуировками на шее. Старик поднял глаза, посмотрел так, что тот отступил сам, без слов. Остальные дни карантина прошли тихо. Геннадий не разговаривал, не задавал вопросов, не лез в разборки, просто лежал, экономил силы.
Медосмотр показал целый букет болезней. Ишемия, следы трех инфарктов, рубцы на легких, больные суставы. Врач, молодая женщина лет сорока, качала головой, выписывая лекарства в карточку. «Вам бы не сюда, дедушка, а в больницу», — сказала она. Геннадий промолчал.
Администрация колонии зарегистрировала его как Воронцова Геннадия Алексеевича, 66 лет, осужденного на 5 лет. Рецидивист, множество судимостей, но последние 10 лет на свободе. Начальник режима, подполковник с усталым лицом и мешками под глазами, пролистал дело и бросил: «В третий отряд, там люди постарше сидят, спокойные».
22 декабря Геннадия вывели из карантина и повели через промзону в жилой сектор. Снег скрипел под ботинками, по периметру тянулись вышки с охраной, за колючей проволокой чернел лес. Третий отряд располагался в двухэтажном здании, обшитом серым металлом. Внутри коридор с облупившейся краской, запах табака и вареной капусты, гул голосов за дверями.
Конвоир довел до камеры номер двенадцать, открыл замок, толкнул дверь. «Заходи». Геннадий переступил порог. Камера метров двадцать пять, двухъярусные койки вдоль стен, стол посередине, ведро в углу за шторкой из одеяла, окно с решеткой, выходящее во двор.
За столом сидели пятеро мужчин, играли в карты. Еще трое лежали на койках, один читал книгу. Все подняли головы. Геннадий остановился у двери, сумку держал в руке. «Новенький?» — спросил тот, кто сидел во главе стола. Ему было лет тридцать пять, лицо острое, глаза светлые, на шее татуировка, роза с кинжалом. Геннадий молча кивнул.
— Как звать?
— Геннадий.
— Бывалый?
— Да.
— За что сидишь?
— Скупка.
— Сколько дали?
— Пять.
Тот, кто задавал вопросы, оглядел старика с ног до головы. Куртка мятая, ботинки стоптанные, руки худые, лицо в глубоких морщинах. Обычный дед, каких в колонии десятки.
— Я Сыч, смотрящий за камерой. Место у ведра свободно. Располагайся там, дед. Если будешь нормально себя вести, может, потом пересадим….
Обсуждение закрыто.