Геннадий Алексеевич сидел на корточках у ведра в углу камеры номер двенадцать, когда смотрящий Сыч наклонился умыться над ржавой раковиной и вдруг замер. Старик закатывал рукав телогрейки, обнажая худое запястье, а выше — синие восьмиконечные звезды под ключицами, проступающие сквозь расстегнутый ворот робы. Сыч выпрямился так резко, что брызги воды полетели на пол, его лицо из розового стало серым.
Он увидел то, что не должен был увидеть никогда — вора в законе старой школы, которого три дня назад молодые заключенные определили на место у ведра, как последнего изгоя. Но чтобы понять, как Геннадий оказался в этой колонии строгого режима на Житомирщине, нужно вернуться в прошлое.
Геннадий Алексеевич Воронцов родился в 1948 году в Виннице, в бараке на окраине разрушенного войной города. Отец погиб под Киевом, мать работала на кирпичном заводе по двенадцать часов. Детство прошло в голоде и уличных драках, послевоенное время не прощало слабости.
В четырнадцать лет Гена стоял на углу Соборной с другими ребятами, очищал карманы в троллейбусах. В шестнадцать воровал с вокзала. В семнадцать впервые сел. Три года за грабеж магазина промтоваров на Киевской. Это было в шестьдесят пятом. Колония его не сломала.
Наоборот, там он нашел то, чего не было на воле. Порядок, понятия, справедливость по особому кодексу. Старые каторжане учили молодых держать слово, не работать на систему, не сотрудничать с администрацией, делиться последним куском. Геннадий впитывал эти правила как догму.
После первого срока вернулся в Винницу ненадолго. Потом отсидел еще два раза — за кражу и разбой. К семидесятому году его знали по всем центральным и восточным зонам Украины как Гену Винницкого. Держался твердо, администрацию на дух не переносил, никогда не ломался под давлением.
В семьдесят втором его признали равным на сходке в Днепропетровске. Ему было двадцать четыре года. Собрались двенадцать авторитетов со всего Союза: из Львова, Харькова, Одессы, Киева. Геннадий сидел в центре круга, старые авторитеты задавали вопросы, проверяли знания традиций. Он отвечал четко, без запинки. Голосовали единогласно.
С того момента Геннадий стал носителем кодекса, судьей в спорах, человеком вне системы. Звезды набили под ключицами в подпольной квартире на ХТЗ в Харькове, купола на грудь, перстни на пальцы. Старая работа, аккуратная. Мастер из Одессы делал иглой и тушью три ночи подряд.
Следующие тридцать лет Геннадий провел в местах лишения свободы. Житомир, Белая Церковь, Запорожье, Херсон, снова Житомир. Выходил ненадолго, на полгода, на год, потом возвращался обратно. Семьи не завел, детей не родил — человек его уклада не привязывается к миру.
Друзья были, другие люди старой закалки. Семен Одесский, с которым сидел в Бердичеве в семьдесят шестом. Николай Тернопольский, встретившийся в Харькове в восемьдесят первом. Виктор Черкасский, с кем улаживали конфликт между группами в восемьдесят девятом. Вместе держали порядок, судили споры, смотрели за справедливостью в колониях.
Девяностые все изменили. В зоны хлынули новые люди. Рэкетиры, преступники без кодекса. Они называли себя блатными, носили наколки, но правил не знали. Работали на администрацию за еду, воровали у своих, прогибались под оперов. Преступный мир раскололся. Старые держались традиций, новые плевали на них.
Геннадий видел, как рушится то, что строилось десятилетиями. Старые товарищи уходили. Кто умирал в драках с «новыми», кто терял себя на воле, не выдержав перемен, кто просто исчезал. К двухтысячным годам из прежнего круга остались единицы. Геннадий держался. Авторитет был железный. Имя гремело по всей Украине…
Обсуждение закрыто.