Июльское солнце било в глаза, когда Григорий увидел их через окно. Трое, у калитки. Черная «девятка» с черниговскими номерами стояла на обочине, мотор еще тикал от жары. Мужчины лет тридцати, не больше, спортивные штаны, майки, татуировки на руках. Один, плечистый, с мясистым лицом, первым шагнул к крыльцу.
Двое других переглянулись и пошли следом. Григорий узнал их не по лицам — по повадкам, тюремным. Та самая развязность в плечах, та самая уверенность в том, что здесь, на воле, можно всё. Плечистый постучал в дверь, два раза, коротко. Григорий не спешил.
Вытер руки о штаны, прошел через прихожую, остановился у порога. Открыл. Плечистый оглядел его с ног до головы. Старый спортивный костюм, стоптанные кроссовки, седые волосы. Дед. Обычный сельский дед.
— Слышь, отец! — голос Хмыря был наглым, уверенным. — В районе новые порядки. Платить будешь или разговаривать? Григорий молчал, смотрел. Не на Хмыря. На двоих за его спиной. Низкорослый, юркий — Пулька, наверняка.
Второй худой, с торчащим кадыком — Кадык. Оба нервничали, переминались. Хмырь же стоял спокойно, руки в карманах, ухмылка на губах.
— Что, не понял? — Хмырь шагнул ближе. — Две тысячи с хаты, до конца недели. Или проблемы будут. Григорий выдержал паузу, потом кивнул.
— Заходите, чаю налью. Хмырь хмыкнул, переглянулся с товарищами.
— Зашли.
Но чтобы понять, как Григорий Лазаренко оказался в этом селе, как трое наглых из тюремной шпаны переступили порог его дома, не зная, с кем имеют дело, нужно вернуться к началу. Григорий родился в 1959 году в Чернигове. Отца не было.
Мать, Вера Степановна, работала на заводе, сутками пропадала в цеху, возвращалась с серым лицом и руками, пахнущими машинным маслом. Григорий рос на улице. Дворы, подвалы, стройки. В семь лет уже знал, где можно стащить бутылки на сдачу.
В восемь знал, где прячутся старшие ребята, когда милиция в район заходит. В 13 лет его впервые поставили на «шухер». Старший брат соседа, Лёха Куцый, грабил киоск на окраине. Григорий стоял у угла, должен был свистнуть, если увидит патруль. Не увидел, но Лёху взяли.
Григория отпустили — малолетний. Мать плакала три дня, он молчал. Понял тогда одно: если делать, делай сам, на других не рассчитывай. В 14 устроился на рынок. Таскал мешки, разгружал фуры, деньги копил.
Но главное, там он встретил Ваську Монтёра. Вася был авторитетным, не шпаной, настоящим. Сидел пять лет за разбой, вышел, держал на рынке несколько точек. Григорий тянулся к нему, слушал, учился. Вася рассказывал про зону, про понятия, про то, как там живут правильные люди.
Григорий впитывал каждое слово. В 17 лет случилась первая «ходка». Григорий с двумя товарищами обчистил квартиру на проспекте Мира. Взяли шубы, золото, деньги. Поделили. Через неделю один из товарищей сдал их милиции.
Взяли всех. Григорию дали два года. Мать перестала приходить на свидания после первого года. Колония для несовершеннолетних в Прилуках. 1976 год. Григорий попал в «красную» зону. Там правили не авторитеты, а администрация.
Но были и те, кто жил по понятиям. Григорий их нашел. Притёрся. Не лез, не выпендривался, работал, но не на режим — на своих. Делился, не жадничал. Уважение заработал не сразу, но заработал. Через два года его перевели в колонию общего режима.
Там было проще. Григорий учился. Не грамоте — той науке, что важнее. Как держать слово, как не гнуться под обстоятельствами, как отвечать за свои слова. Вышел в 1978. Двадцать лет. Мать умерла, пока он сидел. Хоронить не пустили.
Вернулся в Чернигов. Устроился на стройку, таскал кирпичи, месил бетон, по ночам пил с товарищами, вспоминал зону. Воля оказалась чужой, пустой. Там, за решеткой, было понятнее: кто свой, кто чужой, кто прав, кто виноват. Здесь — серость.
В 1985 его взяли снова. Разбойное нападение. Григорий с двумя парнями ограбил ювелирный магазин в центре. Взяли крупную сумму. Поделили. Но через месяц один из подельников попал под статью за другое дело, начал сдавать всех подряд.
Григория забрали в декабре. Дали 20 лет строгого режима. На этот раз он не расстроился. Воля больше не звала. Зона ИК-7. Житомирская область. Строгий режим. Григория привезли в январе 1986 года.
Мороз был такой, что дыхание перехватывало. Конвой выгрузил партию в 10 человек. Григорий шел последним. Огляделся. Вышки. Колючая проволока. Бараки длинные, серые. Знакомая картина. Первый месяц прошел в карантине.
Там всех проверяли. Кто откуда, за что сел, с кем знаком. Григорий держался тихо. Отвечал коротко, без лишнего. Смотрел, слушал. В зоне был порядок. «Черная» зона. Авторитеты держали контроль, милиция не лезла во внутренние дела.
Правильная зона. Через месяц Григория определили в третий отряд. Барак на 100 человек. Койка у окна. Рядом лег Сергей из Винницы. Сидел второй срок за грабеж. Нормальный парень. Не говорил много, но и не молчал.
Григорий с ним сошелся быстро. Сергей ввел его в курс дела. Кто в зоне главный, кто за что отвечает, где чья территория. Главным в зоне был Василий Крымов, по прозвищу Крым. Сидел уже 10 лет, авторитет непререкаемый. Держал общак, решал споры, следил, чтобы понятия не нарушались.
Григорий на него вышел через 3 месяца. Крым вызвал к себе, спросил за прошлое. Григорий рассказал честно. Две «ходки», сдал товарищ, но сам никогда не предавал. Крым кивнул, дал добро.
Григорий не работал на администрацию. Это было главное правило. Начальство давило. Вызывали к начальнику отряда, грозили карцером. Григорий держался. Карцер отсидел 4 раза за первый год, по 5 суток. Холод, голод, бетонный пол.
Но он не гнулся. После четвертого раза отстали. Поняли — этот не сломается. Деньги в зоне Григорий зарабатывал по-другому. Чинил часы. Еще в детстве на рынке Монтёр научил. Григорий мог разобрать любой механизм, починить, собрать обратно.
В зоне это ценилось. Заключенные несли ему часы, радиоприемники, зажигалки. Он чинил. Брал продуктами, чаем, сигаретами. Делился с товарищами. Жил по совести. Никогда не жадничал. Последним куском делился.
1989 год. Перемены докатились и до зоны. Послабления, амнистии, разговоры о реформах. Григория это не касалось. Срок большой, под амнистию не попадал. Но в зоне начались подвижки. Крым вышел по УДО осенью 89-го. Место главного освободилось.
Началась борьба. Претендентов было двое. Олег Волынский и Виктор Рыжов, Рыжий. Оба авторитетные, оба с большим сроком. Григорий держался в стороне. Но однажды Волынский пришел к нему. Спросил, на чьей он стороне.
Григорий ответил честно. Ни на чьей. Пока не увидит, кто прав. Волынский хмыкнул, ушел. Через неделю Рыжий задал тот же вопрос. Григорий ответил так же. Конфликт разрешился жестко.
Рыжий попытался договориться с администрацией, чтобы конкурента перевели в другую зону. Это было нарушением. Волынский узнал, собрал сход. Рыжего судили по понятиям. Признали виновным, лишили статуса. Волынский стал главным.
Григорий тогда понял: авторитет держится не на силе. На честности. На том, что слово не расходится с делом. Он продолжал жить своим кодексом. Держал слово, не лез в чужие дела, но и своих не сдавал. Уважение росло. 1991 год. Союз разваливался, но в зоне это казалось далеким.
Григорию 32 года. Он уже не молодой заключенный, но и не старый. В зоне его знают, уважают. Волынский приближает его к себе, советуется. Григорий помогает решать споры, держит порядок в бараке. Не рвется наверх, но и не прячется.
Зимой 92-го года в зону приехала делегация. Трое воров в законе из Киева. Приехали для решения вопросов коронации. Волынский выдвинул Григория. Сказал, этот человек заслужил. Григорий не ожидал, но отказываться было нельзя.
Собрание провели в марте. Большая камера, человек 30, авторитеты со всей зоны, воры из Киева. Григория поставили в центр. Спросили за жизнь, за дела, за понятия. Он отвечал спокойно, без прикрас. Рассказал, как жил, почему сел, что в зоне не нарушал кодекса.
Воры переглянулись. Старший, Георгий, по прозвищу Котик, кивнул. Григория короновали. Признали вором в законе. Дали прозвище Горыныч. За то, что не гнулся ни разу, за характер твердый. С тех пор жизнь изменилась.
Григорий стал ответственным за общак. Следил, чтобы средства распределялись правильно. На передачи, на адвокатов, на помощь тем, кто в нужде. Судил споры, улаживал конфликты. Не работал официально, не брал ничего у администрации.
Жил строго по воровским законам. Уважение к нему было абсолютным. 90-е годы в зоне были тяжелыми. Страна менялась, на волю приходил дикий рынок, бандитизм, передел. Зона оставалась зоной. Григорий держал порядок.
Не давал допускать беспредел, не давал милиции вмешиваться во внутренние дела. Зона жила по понятиям. 1993 год начался с протестов. В феврале администрация попыталась перевести зону на усиленный режим. Дополнительные обыски, ограничения передач.
Заключенные не стали терпеть…
Обсуждение закрыто.