Так и жили. Просто жил, без цели, без направления, как река, которая течёт только потому, что не умеет стоять на месте. Он не знал, что через пять лет в коридоре обшарпанного детского дома его встретит взгляд, который изменит всё.
После выхода из зоны жизнь Виктора строилась медленно, как кладка из сырого кирпича. Вроде бы держится, но трогать лишний раз не стоит. Первое, что он сделал, нашёл работу.
Пришёл на ремонтное предприятие на промышленной улице, положил перед мастером трудовую книжку и сказал коротко. «Шестой разряд. Сварщик».
Мастер, мужик лет пятидесяти с обветренным лицом, пролистал книжку, посмотрел на руки Виктора и молча кивнул. Ни один вопрос про судимость не прозвучал. Может и не нужно было.
Жил он у Нины Степановны, той самой хозяйки с окраины, которой осенью починил крышу сарая без просьбы. Она держала небольшой огород, кота по имени Трактор и никогда не задавала лишних вопросов. Это Виктору подходило.
Комната была маленькой. Кровать, стол, окно во двор, форточка с видом на рябину. Нина Степановна по утрам оставляла на кухне чай и хлеб.
Молча, без объяснений. Виктор молча ел и уходил. Так жили месяц, потом год, потом три.
Никто никому ничего не должен, и это был, пожалуй, лучший вид покоя, который он знал. На работе его уважали, не любили, это другое дело. Любят тех, кто разговаривает.
Но уважали. Когда нужно было сделать сложный шов в неудобном положении, звали Савельева. Когда не могли разобраться с дефектом металла, тоже.
Он не хвастался, не объяснял, просто делал. Мастер однажды предложил стать бригадиром. Виктор отказался.
Лишняя ответственность за чужие решения ему была не нужна. В 2003 году на предприятие пришел новый снабженец, Василий Петрович Кузьмин. Бывший армейский прапорщик, шумный, добродушный, из тех людей, которые здороваются с незнакомцами первыми и не замечают, что те не рады.
Он зацепился за Виктора сразу. Может, почуял в нем такого же человека без лишних слов, только с другим знаком. Стали обедать вместе в столовой напротив.
Молчали больше, чем говорили, но это и был разговор. Петрович по вечерам подрабатывал завхозом в детском доме номер 4, старом двухэтажном здании, бывшем купеческом доме, который давно уже не помнил ни купцов, ни сада. Иногда рассказывал про него, без жалости, без надрыва, просто как факт.
Детей много, денег мало, крыша течет третий год, трубы гнилые, забор разваливается с прошлой зимы. Говорил и жевал бутерброд с вареной колбасой, будто речь шла о погоде. Виктор слушал молча и не комментировал.
Чужая беда его не тянула. Он едва справлялся с тем, чтобы просто жить. Годы шли одинаково.
Работа, ужин, короткий вечер с газетой, сон. Выходные, баня с Петровичем, иногда рыбалка на реке. Весной брали карася, осенью щуку, если везло.
Сидели на берегу молча, курили, смотрели на воду. Жизнь не давила, но и не звала никуда. Виктору было 47 лет, и он привык к тому, что больше ничего особенного не будет, не потому что смирился, а потому что перестал ждать.
Только иногда, возвращаясь поздно через двор, он задерживался у рябины и смотрел на окна соседних домов. Там горел свет, слышались голоса, иногда — детский смех или топот ног по полу. Он не завидовал, просто смотрел.
Потом шел в свою комнату и ложился спать. В марте 2006 года Петрович позвонил ему на работу. Голос был виноватым.
«Вить, выручи. Забор в детдоме совсем рассыпался, угол упал. Директор за голову держится».
«Там сварка нужна, скобы поставить, петли заварить, уголок укрепить. Мои руки кривые, сам знаешь. Приедешь в субботу?»
Виктор помолчал секунду. «Приеду», — сказал он. Больше ничего.
Всю неделю он не думал об этом, не предчувствовал ничего особенного. Забор — это просто забор. Работа — это просто работа.
В субботу 7 апреля он собрал инструмент, взял с собой электроды и поехал в детдом. Снег уже сошел, но земля еще не просохла. Под ногами хлюпало.
Облупленные ворота детского дома были приоткрыты. Из-за них тянуло запахом вареной каши и хлорки. Виктор толкнул ворота и вошел…
