Алексей поднялся. Он больше не чувствовал страха, только тяжелую ясность. Война научила его, что правда не всегда спасает, но ложь почти всегда убивает. Он достал телефон и сделал фотографии: каждой детали, каждого следа. Это уже было не просто для него, это было для тех, кто так и не получил ответов, для тех, кого лес хранил вместо памяти.
Когда он повернул обратно, рассвет уже полностью вступил в свои права. Свет пробивался сквозь ветви, и овраг выглядел почти обычным, почти мирным. Именно так места и становятся невидимыми, когда к ним привыкают.
Алексей шел обратно медленно, но уверенно. Он знал, что будет дальше: расследования, давление, возможно, попытки замять. Он был к этому готов. Потому что теперь он точно знал: если он промолчит, лес снова сделает свою работу. Он все закроет, зарастит, сотрет. И тогда исчезнут не только следы, исчезнет последний шанс на правду.
Когда послышались первые звуки лагеря, Алексей уже принял решение. Он не позволит этому случиться. Лес снова стал тихим, будто ничего и не происходило, и только редкий ветер напоминал, что память не исчезает вместе со следами.
Алексей сделал официальный шаг без пафоса. Он не собирал людей и не произносил речей. Он просто передал все, что у него было. Координаты, фотографии, предметы из ящика, записи с повторяющимися именами и символами. Документы легли на стол аккуратной стопкой, так, как он привык раскладывать вещи перед выходом на задание. Не чтобы впечатлить, а чтобы ничего не потерялось.
Первым приехал следователь из районного центра, Виктор Андреевич Сорокин. Невысокий мужчина, лет 50, с тяжелым подбородком и усталым взглядом человека, который видел слишком много дел, закрытых без финала. Его темные волосы уже тронула седина, щетина была небрежной, словно он не успел побриться в спешке.
Он говорил спокойно, без лишних эмоций, но слушал внимательно, задавая вопросы точно и по существу. Когда Алексей показывал материалы, Сорокин не перебивал, он лишь иногда кивал и делал пометки. Но в какой-то момент его рука замерла над блокнотом.
Это случилось, когда он увидел повторяющиеся имена и одинаковые символы.
«Это не случайность, — сказал он тихо. — Это схема».
С этого момента все изменилось. В лес пришли другие люди, не лесорубы, не охотники. Землю размечали лентами, деревья — метками. Там, где раньше были просто координаты, появились номера участков. Лес перестал быть безымянным, его начали называть в документах, на картах, в отчетах. Он стал местом, а не пустым пятном.
Имена из записей начали находить отклик. Сначала осторожно, потом все увереннее. В архивах всплывали старые заявления о пропаже, когда-то отложенные до выяснения. В некоторых случаях вовсе не поданные. Люди исчезали в отдаленных районах, и это считалось частью риска. Теперь у этих исчезновений появлялся контур…
