Жизнь без прикрасВ однокомнатной Ирины тем временем пахло гречкой и фабричной хлоркой. Сыну после бассейна оставили ужин: на столе с клеёнкой одна тарелка была накрыта другой. Ирина стояла у окна, ладонью касаясь холодного стекла. С субботы её не оставляло тяжёлое предчувствие беды.
«Мосты мира» по-прежнему стояли на подоконнике. В первый же вечер Андрей вынул детали, собрал один пролёт, потом убрал всё обратно. Теперь ежедневно проходил возле коробки, будто здоровался.
Два коротких нажатия звонка. Так звонил лишь отец. Ирина зажмурилась, набрала воздуха и открыла. Тёмное драповое пальто, серый шарф, шляпа. Василий Степанович вошёл с привычным видом хозяина, заглянул в комнату и убедился, что внука нет.
— На плавании.
Он не спрашивал.
— Через час вернётся, — тихо ответила Ирина, не приглашая пройти дальше.
— За час взрослым людям хватит времени объясниться.
Он всё равно направился на кухню. Выбрал табурет у окна — тот, на котором сидел ещё в её школьные годы, — и положил ладони на колени, словно на собрании. Дочь осталась стоять у дверного косяка.
— Знаю о его субботнем визите, — сказал Бондарь, спокойно глядя в угол. — Старые знакомые кое-что сообщают.
— Ты следишь за мной.
— Забочусь о тебе.
— Это не одно и то же.
Он повернул голову. Так когда-то через служебный стол смотрел на подчинённых.
— Ира, не глупи. Не твой это человек. Двенадцать лет назад был не нужен, теперь тоже не понадобится. У него столица, деньги, своя жизнь. У нас — эта кухня, внук, наш город. Назад его не впускай.
Она молчала. С улицы донёсся скрип троллейбусных проводов. Внутри поднималось что-то горячее, густое.
— Ты входишь ко мне, — медленно начала Ирина, — садишься на мой табурет и решаешь, кто мне нужен. А сам об этом человеке ничего не знаешь.
— Мне известно достаточно.
— Ничего тебе не известно, папа. Двенадцать лет я чужие лестницы мою. Затемно встаю на фабрику, в пять вечера иду в банкетный зал, оттираю чужие скатерти. Сына растила одна. Ни отца ему, ни мужа мне. Сперва в чужом городе, потом в съёмной комнате, потом здесь. Нормальной стиральной машины нет, Андрею чертежи разложить негде. Ты понимаешь вообще, что значит двенадцать лет?
Отец не двинулся. Только пальцы на колене чуть сжались. Сухая белая рука кадровика — всю жизнь этой рукой он подписывал чужие судьбы.
— Я тебя спас, — негромко сказал он.
— От чего?
— От него. От столицы. От жизни при чужом успехе, где тебе досталось бы место приложения.
Ирина медленно села напротив и посмотрела ему в глаза.
— Папа, откуда такая уверенность, что он меня бросил? Почему ты твердишь, что он был мне не нужен? Ты его видел? Говорил с ним?
Возле виска у него дёрнулась жилка — словно ветер тронул туго натянутую нить. И он вдруг устал, как устают старики, слишком долго носившие внутри один и тот же камень.
— Говорил, — ровно ответил Василий Степанович. — Один раз. В 2014 году.
Для Ирины на кухне всё замерло.
— Что?..
— Я ведь не все годы только молчал. После родов, в 2014-м, позвонил ему. Рабочий номер достал через общих знакомых. Сказал, что ты замужем, родила от мужа, живёшь в другом городе. У тебя семья, ты счастлива, искать незачем. Коротко сказал и повесил трубку.
Пол под табуретом будто пошёл наклонно. Ирина соскользнула вниз, сперва бедром, потом всем телом. Села на холодный линолеум, прислонилась к батарее, обняла колени. Отцовский голос пробивался через шум в ушах, словно через толщу воды.
— Ты… Ты ему позвонил…
Голос звучал так, будто принадлежал не ей.
— Один раз, — уточнил отец, словно число могло что-то изменить.
— Один раз… — отозвалась она эхом.
Ирина смотрела в пол. Двенадцать лет она строила жизнь без фундамента. Узнал и испугался. Молодой был, своя дорога. Так она объясняла себе всё по ночам, а теперь за каждым объяснением стоял отец.
— Уходи, — сказала она, не поднимая головы. — Пожалуйста, пока сын не пришёл.
— Ира…
— Уходи.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.