Каким-то чудом снова сюда пролезла». Его голос был сладким, как мед, но в нем скрывались змеиные клыки.
Он носком ботинка пнул сумку с едой на столе и усмехнулся. «Опять своему отпрыску еды притащила? Ну-ка, посмотрим, что тут у нас. Наверняка какая-нибудь квашеная капуста с плесенью». Его подчиненные мерзко засмеялись. Анна Ивановна молча смотрела на него ледяным взглядом. Приняв ее молчание за покорность, Орленко стал еще наглее. Это случилось в тот момент, когда она открыла контейнер и достала еще теплые пирожки и салат Оливье.
Орленко без малейшего колебания протянул к ним руку. «А ну-ка, я проверю содержимое. Еда с воли может вызвать отравление». Это был абсурдный предлог. Он выбил контейнер из ее рук, и тот полетел на пол. Пластиковый контейнер с грохотом ударился о пол, и вся еда, приготовленная с такой любовью, оказалась разбросанной по холодному и грязному кафелю. В зале воцарилась мертвая тишина. С губ Димы сорвался тихий стон отчаяния. Последний огонек надежды в его глазах погас.
Старший лейтенант Орленко с удовлетворением оглядел эту картину и самодовольно произнес: «Ой, рука соскользнула». Он театрально пожал плечами. «Таким, как вы, место на грязном полу. Не так ли? А ну, живо подбирай и ешь». Это было не просто оскорбление. Это был поступок зверя, отказавшегося от человеческого облика. Анна Ивановна сидела неподвижно. Ее лицо было спокойным, как маска, не выражавшая никаких эмоций.
Но под столом ее кулаки были сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони. Ее взгляд медленно, очень медленно менялся. Взгляд доброй бабушки исчезал. На его месте медленно и отчетливо проступал нечеловеческий холод защитницы, оберегающей честь мужа-героя и гордость сына-генерала. Третий визит. На душе у Анны Ивановны было так тяжело, будто к ней привязали свинцовый груз, и она тонула в глубокой пучине. В руках у нее была не большая сумка с едой, как в прошлые разы, а лишь маленькая скромная коробка с тортом.
Сегодня, 26 октября, ее единственному внуку Дмитрию исполнялось 20 лет. 20 лет назад этот мальчик стал для нее лучом света во тьме скорби после потери сына. И вот его первый взрослый день рождения она вынуждена встречать в холодном зале для свиданий в воинской части. Последние несколько дней она не могла спать. Картина разбросанной по полу еды и лицо внука, в ужасе выпрашивающего деньги, преследовали ее каждый раз, когда она закрывала глаза.
Она бесчисленное количество раз думала, стоит ли рассказать об этом сыну, генерал-лейтенанту. Но не могла. Это была проблема, с которой она, как бабушка и как человек, должна была разобраться сама. Стоило ей воспользоваться властью сына, и все потеряло бы смысл. Снова зал для свиданий Северской бригады. Она сразу направилась в дальний угол. Там сидел ее внук, выглядевший еще хуже, чем в прошлый раз — синяк на щеке почти сошел, но теперь его правая рука была закована в белый гипс.
«Дима». От голоса бабушки Дима безвольно поднял голову. Его глаза были пусты, как у человека, который от всего отказался. «С днем рождения, мой мальчик!» — Анна Ивановна заставила себя улыбнуться и поставила коробку с тортом на стол. Она зажгла одну маленькую свечку. В темном и унылом углу зала слабо и неуверенно затрепетал огонек. Он тускло отразился в пустых глазах Димы.
«Бабушка, я же просил вас не приходить! Уходите, пожалуйста!» — умолял Дима едва слышным шепотом. Его голос был полон страха. «Ничего страшного! Сегодня ведь твой день рождения! Как я могла не прийти? Давай, загадывай желание и задувай свечку!» Но их маленькому празднику не суждено было состояться. Знакомый и ненавистный стук армейских ботинок приближался к их столу. С каждым шагом тело Димы начинало трясти все сильнее.
Наконец, зловещая тень накрыла их стол. Это был старший лейтенант Орленко со своей свитой. Орленко увидел маленький торт на столе и разразился презрительным смехом. «Ха-ха! Это что еще такое? Празднуете день рождения, что ли? Какая трогательная семейная сцена!» Он оперся руками о стол и, приблизившись к лицу Анны Ивановны, выдохнул ей в лицо тяжелое дыхание. «Так что, старуха, плату за покровительство в этом месяце приготовила?»
Вместо ответа Анна Ивановна достала из кармана помятый конверт. В нем были деньги, заработанные ее потом и упорным трудом за всю жизнь работы в поле и на огороде. Орленко выхватил конверт, проверил содержимое и цокнул языком. «Тьфу, и это все! Этого даже на больничные счета твоего внучка не хватит!» Но он не остановился. Он ткнул пальцем в загипсованную руку Димы и усмехнулся. «Вот видишь, что бывает, когда не знаешь своего места. Считай, что эта рука — мой подарок тебе на день рождения. Скажи спасибо, щенок!»
В этот момент Анна Ивановна, до сих пор сидевшая молча, медленно встала. В ее движениях не было ни малейшего волнения или дрожи от гнева. Она встала так спокойно и невозмутимо, будто собиралась убрать что-то грязное. Ее лицо было непроницаемым, как маска. От ее неожиданного действия все взгляды, включая Орленко, устремились на нее. Она посмотрела прямо на старшего лейтенанта. Ее глаза больше не были глазами доброй деревенской бабушки. Это был взгляд острый, как клинок, олицетворяющий совесть эпохи.
И она заговорила. Ее голос был старческим и слабым, но в нем чувствовалась стальная мощь и ледяной холод. Голос был негромким, но он заставил замолчать весь зал и отчетливо прозвучал в ушах каждого. «Пан старший лейтенант Орленко». Она впервые назвала его по имени. Точно, с указанием звания. От этого бровь Орленко слегка дернулась. Анна Ивановна продолжила: «Солдат защищает страну оружием, а не грабит товарищей кулаками». Тишина.
Весь зал замер. Глаза людей, только что сочувствовавших ей, теперь смотрели на нее с изумлением. Неужели эта старушка решила пойти наперекор? Взгляд Анны Ивановны переместился на знаки различия на груди Орленко и на его мундир. «Форма, которую ты носишь, — это честь государства, а не униформа бандитской шайки». Каждое слово, как стальной молот, било по самолюбию Орленко. Он на мгновение потерял дар речи и ошеломленно стоял.
За последние несколько лет никто не смел так с ним разговаривать. «Ты…» Анна Ивановна сделала шаг вперед. Рядом с внушительной фигурой Орленко ее маленькое тело ничуть не казалось меньше. Наоборот, она ощущалась как огромная гора. «Ты не достоин носить эту форму». Приговор. Ее последняя фраза была не просто осуждением его поступков. Это был фундаментальный вердикт, отрицающий само его существование. Орленко окончательно потерял дар речи.
В голове у него было пусто. Все в зале затаили дыхание. Они видели, как несколько острых слов, казалось бы, маленькой и старой женщины, загнали в угол и полностью разгромили на глазах у всех этого зарвавшегося тирана. И в этот самый момент в одном из углов зала какая-то женщина невольно начала аплодировать. Это были неуверенные, осторожные аплодисменты. Вслед за ней захлопал отец, державший за руку своего сына-солдата…
Обсуждение закрыто.