Внезапно одна из фигур, мужчина в первом ряду, медленно поднялась. Он встал ровно, совершенно без усилий. Его руки по-прежнему оставались сложенными.
Лицо было обращено прямо к Ванюкову. Глаза оставались открыты, а рот был плотно закрыт. Но многоголосое пение всё равно продолжалось.
«Поднимаюсь», — сказал Ванюков и дернул сигнальный конец. Он развернулся и быстро, но без паники пошел к выходу. Действовал он профессионально.
Светил фонарем перед собой, держа руку на конце. Шаги были тяжелые и размеренные. За спиной раздался негромкий, но явственный шорох.
Звучало так, будто кто-то шел следом за ним. Он благополучно вышел из храма. Дверь осталась открытой.
Водолаз быстро оглянулся назад. В проеме стояли три, четыре, а может, и больше фигур. Они стояли неподвижно и просто смотрели.
Ванюков быстро пошел прочь. Натяжение сигнального конца значительно усилилось. Его уже начали поднимать на поверхность.
Он оторвался от дна и начал всплывать. Темнота постепенно начала светлеть. Появилась серая мгла, затем голубоватая пелена, а следом и свет.
Крепкие руки схватили его и втащили в баркас. С него быстро сняли тяжелый шлем. Ванюков сделал глубокий, жадный вдох.
Он посмотрел на Сомова, на Мухина и на матроса, державшего сигнальный конец. «Там не должно быть живых», — коротко сказал он.
Ванюкова отвели в каюту и налили горячего чаю. Он пил молча, крепко держа кружку обеими руками. Его пальцы совершенно не дрожали.
Лицо оставалось поразительно спокойным. Но его взгляд был неотрывно направлен в одну точку. Туда, где за бортом тихо плескалась вода.
Инженер Сомов сидел напротив и записывал показания. Он не перебивал и слушал очень внимательно. Когда Ванюков закончил свой рассказ, инженер отложил карандаш.
«Это тела утопленников», — ровным тоном сказал он. «Вода их просто законсервировала благодаря холоду и отсутствию кислорода. Вот они и сохранились».
«А их движения — это посмертные сокращения мышц, либо просто иллюзия. Под водой зрительное восприятие сильно искажается». Ванюков долго смотрел на него.
«Я много раз работал с утопленниками», — сказал он. «Я поднимал их с глубины 40 метров после шести месяцев в воде. Я прекрасно знаю, как они выглядят».
«Это было совершенно не то». «Что именно не то?», — уточнил инженер. «Они не плавали, а сидели ровными рядами со сложенными руками и спокойными лицами».
«А главное — это их глаза», — добавил водолаз. «Что с глазами?». «Они открыты и смотрят».
«У обычного утопленника глаза либо закрыты, либо затянуты мутной пленкой. Эти же смотрели вполне осознанно». Сомов промолчал.
Затем он тихо спросил: «А свечи?». «Горели». «Пламя под водой невозможно физически, я это знаю».
«Но тем не менее они горели». Молчание заметно затянулось. Мухин, стоявший у борта, тихо покашлял.
«Товарищ старшина, может, это какая-то химическая реакция? Фосфор, например, тоже светится под водой». «Фосфор светится зеленым светом», — ответил Ванюков.
«Это же был теплый желтый свет. Это было настоящее пламя». Костин, молчавший до этого момента, подошел немного ближе.
«А пение ты точно слышал?». «Слышал». «Может, это акустика, ведь вода передает звуки очень странно».
«Это было церковное пение, старинный распев. Я четко различал интонации». Костин переглянулся с Мухиным.
Сомов еще раз просмотрел свои записи. Наконец он поднял голову. «Нам нужна повторная проверка с другим водолазом для объективности».
Ванюков понимающе кивнул. «Я полностью согласен». «Костин, готовься к спуску», — скомандовал Сомов.
Илья Федорович Костин был человеком без лишней фантазии. Он честно служил подводником уже 12 лет. Опускался в затонувшие танки, в трюмы разорванных барж и в шахты заваленных туннелей.
Темнота его абсолютно не пугала. Теснота тоже не вызывала страха. Мертвых тел он видел достаточно, чтобы не реагировать на них эмоционально…
