Четко, как отпечатки на бланке. Кто-то душил ее, сжимая горло одной рукой. Я произнес ее имя.
Тихо, как говорят с ранеными в поле. «Маринка, это я, Артем». Она вздрогнула всем телом, как от удара током.
Одеяло сжалось в ее кулаках. Один открытый глаз уставился на меня с таким ужасом, от которого у меня перехватило дыхание. Она не узнала.
Она видела мужской силуэт в дверном проеме и отключилась от реальности. Ее рот открылся, и из горла вырвался звук. Не крик.
Хуже. Тонкий, сиплый вой раненого животного, которое знает, что его сейчас добьют. «Маринка, это Артем», — повторил я и присел на корточки, чтобы она видела мое лицо на уровне своих глаз.
«Вожак твой пришел. Помнишь, ты в детстве дразнила меня волком? Говорила, что я рычу, когда злюсь».
«А я говорил, что волк — это неплохо. Волк свою стаю защищает». Ее глаз моргнул.
Пальцы на одеяле разжались на миллиметр. Она смотрела на меня долго, бесконечно долго, целую вечность. Потом ее разбитые губы шевельнулись.
«Тёма, ты вышел? Ты правда вышел?» Я кивнул и почувствовал, как по щекам текут слезы.
Я не плакал семь лет. Не плакал на зоне, когда меня ломали в первый год. Не плакал, когда узнал, что мать умерла и не смог поехать на похороны.
Не плакал, когда получал этапом на другой конец страны и знал, что Маринка останется совсем одна. Но сейчас, глядя на то, что осталось от лица моей сестренки, я плакал, и мне было плевать. Я подвинул стул к кровати и сел.
Не прикасался к ней, потому что видел, как она вздрагивает от каждого движения. Просто сел рядом и ждал. Прошло минут десять, прежде чем она протянула руку из-под одеяла.
Маленькую, тонкую руку, всю в синяках от капельниц. Я взял ее ладонь в свою, и она вцепилась в мои пальцы с такой силой, которой я не ожидал от человека в ее состоянии. Она рассказывала обрывками.
Через слезы, через всхлипы, через длинные паузы, когда она замолкала и просто лежала, глядя в потолок, а по вискам катились слезы. Я не торопил. Я слушал и запоминал каждое слово, как запоминают координаты цели перед ударом.
После моей посадки она осталась одна. Шестнадцать лет. Ни родителей, ни родственников.
Опека хотела забрать ее в детдом, но она убежала, перебралась к подруге, кое-как дотянула до восемнадцати. Устроилась продавщицей, потом поступила в педагогический на заочное. Денег не хватало, залезла в долги.
Сначала маленькие, потом все больше. А потом к ней пришли люди. Сказали, что ее долг перекупил некий Рустам, и теперь она должна ему.
И будет отрабатывать так, как он скажет. Рустам Алиев. Кличка Барс.
Она произнесла это имя тихо, почти шепотом, словно боялась, что стены услышат. Местный авторитет. Держит полгорода.
Рэкет, наркотики, притоны и игорные точки. Полиция у него в кармане. Замглавы городской администрации с ним за одним столом сидит.
Его боится весь район. И вот этот человек решил, что моя двадцатитрехлетняя сестра будет работать в его так называемом массажном салоне. Она отказалась.
Ей пригрозили. Она отказалась снова. Тогда ей объяснили доходчивее.
И сбили прямо на улице средь бела дня. Никто не вмешался. Никто не вызвал полицию.
Потому что все знали, чьи это люди. Маринка все равно не сдалась. Она пошла в полицию.
Написала заявление. Дежурный принял бумагу, посмотрел на фамилии и побледнел. Сказал, что передаст дальше.
Через два дня ей позвонили и сказали, что в возбуждении уголовного дела отказано за недостаточностью доказательств. А через три дня после этого звонка к ней пришли. Трое.
Вечером. Она открыла дверь, думая, что это соседка. В квартиру вошли три человека.
Первым был Вадим, по кличке Кривой. Правая рука Барса. Высокий, жилистый, с кривым носом, который ему сломали когда-то, и он так и не вправил.
За ним Тигран, боец бригады, бывший борец, квадратный, с бычьей шеей и пустыми глазами. Третьим был сам Барс, Рустам. Он не бил.
Он стоял в дверях и смотрел. Они били её 20 минут. Потом сделали то, о чём я говорил вначале.
По очереди. Барс смотрел и курил. Когда закончили, он подошёл к ней, наклонился и сказал: «Это за полицию, сука. В следующий раз мы тебя закопаем».
И ушли. Маринка доползла до подъезда и потеряла сознание. Скорую вызвала соседка, Тамара Ивановна, которая услышала стоны через час.
Я дослушал и молчал. Долго молчал. Смотрел на руку сестры в своей ладони и чувствовал, как последние остатки чего-то человеческого, мягкого, сомневающегося, уходят из меня, как вода уходит в песок…
