Господи, тебя же посадили». Я сказал, что вышел.
Спросил, где Марина. Тамара Ивановна оглянулась через плечо, словно кто-то мог подслушать, и зашептала: «Маринку увезли в больницу две недели назад». Скорая приехала.
«Она лежала в подъезде, вся в крови». Я спросил, что случилось. Тамара Ивановна заплакала и сказала: «Артёмка, с ней сделали страшное».
«Не спрашивай меня, я не могу. Иди в больницу, там тебе скажут». Я не стал дослушивать, развернулся и побежал вниз по лестнице.
Выскочил на улицу и остановил первую попавшуюся машину. Частник, парень лет двадцати пяти, уставился на меня с таким выражением, словно увидел привидение. «В больницу, городскую, быстро!»
Он кивнул и нажал на газ. Всю дорогу я молчал и смотрел на свои руки. Эти руки убивали.
Эти руки спасали. Эти руки семь лет сжимались в кулаки на тюремной койке, когда по ночам я представлял, как обниму Маринку. Но этих рук не было рядом, когда она кричала в подъезде, и это было хуже любого приговора.
Городская больница №2. Серое здание с облупившейся штукатуркой, ржавыми козырьками и запахом хлорки, который бил в нос еще с крыльца. Я вошел в приемный покой и назвал фамилию сестры.
Медсестра на регистратуре посмотрела в компьютер, потом на меня, и в ее глазах мелькнуло то выражение, которое я научился читать еще на войне. Так смотрят, когда новости плохие, и произносить их вслух больно. Она спросила, кем я прихожусь.
Брат. Родной. Она сняла трубку и позвала врача.
Доктор вышел через пять минут. Женщина лет сорока пяти, худая, с темными кругами под глазами и руками, которые пахли антисептиком. Она посмотрела на мою стрижку, на мои казенные ботинки, на мой взгляд и поняла все без объяснений.
«Пойдемте в кабинет, — сказала она тихо. — Вам лучше сесть». Я не сел.
Я стоял перед ее столом и слушал, как она перечисляет. Перелом нижней челюсти в двух местах. Перелом четырех ребер.
Закрытая черепно-мозговая травма. Множественные гематомы. Разрывы.
Она произнесла это слово и остановилась, глядя на меня. Разрывы мягких тканей, характерные для насильственного полового акта. Следы от трех разных источников биологического материала.
Трое мужчин. Я слушал и чувствовал, как внутри меня что-то происходит. Не взрыв.
Нет. Взрыв — это быстро, горячо, хаотично. Это было другое.
Медленное, холодное, необратимое. Как будто внутри моей грудной клетки кто-то повернул ключ. И механизм, который семь лет стоял на паузе, пришел в движение.
Щелк, щелк, щелк. Шестеренки завертелись. Я почувствовал, как уходит все лишнее.
Страх, растерянность, жалость к себе. Остается только одно — цель. Я попросил пустить меня к ней.
Врач покачала головой и сказала, что Марина в травматологии. Ее состояние стабильное, но тяжелое. И что у нее сильная психологическая травма.
Она не подпускает к себе мужчин, кричит, впадает в истерику. Я сказал: «Я ее брат, она меня не боится». Врач посмотрела мне в глаза долгим изучающим взглядом и сказала: «Хорошо, но если она начнет кричать, вы немедленно выходите».
Палата на третьем этаже. Четыре кровати, три пустые, одна у окна за ширмой. Я подошел медленно.
Каждый шаг давался так, словно ноги залиты свинцом. Я заглянул за ширму и увидел свою сестру. Она лежала на боку, свернувшись в позу эмбриона, натянув одеяло до подбородка.
Ее лицо. Господи, ее лицо. Левая сторона была одним сплошным синяком от виска до подбородка, желто-фиолетовым, с зеленоватыми краями, как гниющий фрукт.
Губа рассечена и заклеена пластырем. Глаз заплыл так, что не открывался. На шее я увидел следы пальцев…
