— спросил голос. Я сказал, что ищу Марину. Тишина длилась секунды три.
Потом голос произнес медленно и отчетливо: «Слушай сюда, брат. Никакой Марины здесь нет. И ты сюда больше не звони».
«Если тебе дорога эта сука, забудь этот номер. Понял?» И трубка замолчала.
Я стоял у дороги с телефоном в руке и смотрел на экран. Мои пальцы, которые на войне не дрожали, когда я снимал часового в трех метрах от вражеского поста, вдруг онемели. Что-то внутри меня, под той самой ледяной коркой, шевельнулось.
Ни страх, ни злость. Пока еще нет. Предчувствие.
Такое же, как перед засадой, когда воздух становится густым, и ты кожей чувствуешь: впереди смерть. Мне нужно было добраться до города. Восемьсот километров.
Денег на поезд у меня не было. При освобождении мне выдали 4700 единиц местной валюты, документы и пакет с личными вещами, в котором лежали старые армейские часы, нательный крест и фотография Маринки. Я дошел до трассы и поймал попутку.
Дальнобойщик, мужик лет пятидесяти, взял меня до поворота на федеральную трассу. Он посмотрел на мои казенные ботинки, на стрижку под ноль, на взгляд, и все понял без вопросов. Подбросил, покормил бутербродами, не лез с разговорами.
Хороший мужик. На свете еще остались хорошие люди. Дальше — автобус.
Шесть часов тряски по разбитым дорогам. Я сидел у окна и смотрел на проносящуюся мимо страну. Поля, леса, маленькие города с облупившимися домами и ржавыми заборами.
Все это было знакомым и чужим одновременно. Семь лет назад я ехал по этим же дорогам в автозаке, в наручниках, с разбитой скулой и приговором в восемь лет, из которых отсидел семь по условно-досрочному. Тогда я думал, что жизнь кончена.
Сейчас я думал о голосе в телефоне сестры, о словах «если тебе дорога эта сука». И чем дольше я думал, тем яснее понимал. Жизнь не кончена.
Она только начинается. Город встретил меня серым небом и запахом промышленных труб. Средний промышленный город на юге государства, из тех, где половина населения работает на одном заводе, а вторая половина выживает как может.
Я вырос здесь. Ходил в школу номер четынадцать. Гонял мяч во дворе между пятиэтажками.
Здесь же встретил Маринку из роддома, когда мне было тринадцать, а она была красным орущим свёртком в руках матери. Отца я не помню. Он ушёл, когда мне было пять.
Мать тянула нас одна. Работала на двух работах. Умерла от инсульта, когда я был во второй командировке в южных горах.
Я прилетел на похороны на два дня и улетел обратно. Маринке тогда было четырнадцать. С тех пор я был для неё всем – и братом, и отцом, и защитником.
Был, пока не сел. Я доехал до её адреса. Старая пятиэтажка на улице Мира, третий этаж.
Я поднялся по лестнице, и с каждой ступенькой внутри нарастало ощущение, что за этой дверью меня ждёт что-то, к чему я не готов. Я позвонил. Тишина.
Позвонил ещё раз. Стукнул кулаком. Дверь оказалась не заперта.
Она была просто прикрыта. Замок сломан. Язычок болтался в разбитом пазу.
Я вошёл и остановился. Квартира выглядела так, будто в ней давно не жил нормальный человек. Обои отклеились и свисали лоскутами.
На кухне гора грязной посуды, пустые бутылки, окурки в блюдце. В комнате матрас на полу без простыни, скомканное одеяло, на подоконнике таблетки россыпью — какие именно, я не разобрал. И запах.
Тяжёлый, застоявшийся запах нищеты, болезни и отчаяния. На стене над матрасом я увидел фотографию. Нашу с Маринкой.
Ту самую со свиданки в изоляторе. Она улыбалась, а я стоял за стеклом с бритой головой и пытался улыбнуться в ответ. Фотография была приклеена скотчем к обоям и замусолена по краям.
Она смотрела на неё каждый день. Каждый день семь лет. А я был за решёткой и не мог её защитить.
Соседка из квартиры напротив, Тамара Ивановна, женщина лет шестидесяти с испуганными глазами, открыла дверь на цепочку и долго не хотела говорить. Потом разглядела моё лицо. Узнала.
«Артём? Артёмка, ты?
