Он избил мою сестру до полусмерти, надругался над ней и сказал мне «ничего личного». Я почувствовал, как внутри поднимается волна. Горячая, темная, знакомая.
Та самая волна, которая накрыла меня в баре семь лет назад, когда я забил человека насмерть. Только тогда я не контролировал ее. А сейчас контролировал.
Семь лет зоны научили меня одному. Держать зверя на поводке. Не отпускать.
Использовать. Но не отпускать. Я достал телефон и включил камеру.
Поставил его на приборную панель, направив объектив на лицо Вадима. «Сейчас ты расскажешь мне все, — сказал я. — Кто приказал? Как это было? Кто еще знает? Кто крышует Барса? Кому платит?»
«Говори на камеру четко, с именами и датами. И, может быть, я отдам тебя закону. А если будешь врать, я стану твоим законом».
«И поверь, мой суд быстрее, но больнее». Вадим говорил 25 минут. Его голос дрожал.
По лицу катился пот, несмотря на холодный вечер. Он рассказал все. Как Барс приказал наказать девчонку, которая посмела пойти в полицию.
Как они втроем поднялись на третий этаж. Как Вадим ударил первым в лицо, когда Маринка открыла дверь. Как она упала и как они били ее ногами на полу прихожей.
Как Тигран держал ее за волосы. Как потом они сделали остальное по очереди, а Барс стоял и смотрел. Как уходили и Барс наклонился к ней и сказал свою фразу про полицию.
Потом Вадим перешел к структуре. Имена, суммы, схемы. Подполковник Серов, начальник отдела полиции, 200 тысяч в месяц.
Два следователя, Карпов и Мещеряков, по 100 тысяч каждый за закрытие дел. Участковый Пряхин, 30 тысяч за молчание. Замглавы Голубев, 400 тысяч ежемесячно плюс откаты с муниципальных контрактов.
Вадим называл цифры и адреса. И каждое слово было гвоздем в крышку гроба его собственного будущего. Когда он замолчал, я выключил камеру.
Посмотрел ему в глаза. Он ждал. Ждал удара, боли, расплаты.
Я видел это в его взгляде. Животный страх человека, который привык причинять боль другим и впервые оказался по другую сторону. Я не ударил его.
Мне хотелось. Господи, как мне хотелось. Каждая клетка моего тела кричала: сломай ему руки, сломай ему ребра, пусть почувствует то, что чувствовала Маринка.
Но я не стал. Не потому, что пожалел, а потому, что мне нужно было, чтобы он дошел до суда целым. Синяки на фотографиях подсудимого ломают дело.
Чистый подсудимый с видеопризнанием на 25 минут не оставляет шансов ни одному адвокату. Я заклеил ему рот скотчем, вышел из машины и кивнул Бульдогу, который стоял в тени у угла здания, контролируя подходы. Серега подошел, заглянул в машину, посмотрел на связанного Вадима и хмыкнул.
«Маленький какой. На войне таких в плен брали пачками». Я усмехнулся.
Мы оставили Вадима в машине и позвонили с его собственного телефона на горячую линию полиции. Анонимно. «На парковке за сауной машина. Внутри человек со связанными руками и интересной историей. Приезжайте».
Я знал, что полиция его отпустит. Серов прикроет, Карпов закроет дело. Так было всегда.
Но мне это было неважно. Видеозапись хранилась на моем телефоне. И она предназначалась не для местной полиции.
Она предназначалась для людей посерьезнее. Тигран. Бывший борец вольного стиля, кандидат в мастера спорта, центнер живого веса, бычья шея, руки-клешни и абсолютное отсутствие чего-либо человеческого во взгляде.
Из всех людей Барса Тигран был самым опасным. Не потому, что самым сильным — Вадим был сильнее, а потому, что самым непредсказуемым. Он мог улыбаться тебе, жать руку и в следующую секунду сломать тебе пальцы просто потому, что ему показалось, что ты не так посмотрел.
На войне таких называют берсерками. Бойцы без тормозов. Полезные в атаке и смертельно опасные для своих.
Брать его так же, как Вадима на темной парковке один на один было нельзя. Тигран, в отличие от Кривого, не расслаблялся. Даже пьяный он оставался настороже…
