Её нашли в подъезде собственного дома, на холодном бетонном полу между первым и вторым этажом. Нижнее бельё разорвано. Лицо разбито так, что родная мать не узнала бы.
Челюсть сломана в двух местах. Четыре ребра треснуты. На внутренней стороне бёдер синяки размером с мужской кулак.
Ей было 23 года. Она училась на четвёртом курсе педагогического института и мечтала преподавать литературу детям. Её вина заключалась в том, что она попыталась обратиться в полицию, когда люди местного криминального авторитета заставляли её работать в притоне.
За это трое взрослых мужчин сделали с ней то, что я только что описал. Они не просто избили её. Они надругались над ней по очереди, прямо в подъезде, и ушли, даже не оглянувшись.
А её брат в это время сидел в исправительной колонии строгого режима за две тысячи километров, досиживая последний год из семи. Бывший командир штурмовой группы спецназа, человек, который голыми руками вырезал вражеские блокпосты в южных горах. Его звали Артём, позывной «Вожак».
И когда он вышел на свободу и узнал, что сделали с его младшей сестрой, в нём проснулось то, что семь лет бетонных стен и колючей проволоки не смогли убить. Каждое слово здесь — правда. Свобода пахнет иначе, чем ты себе представляешь.
Семь лет я мечтал о том, как выйду за ворота и вдохну полной грудью. Думал, что это будет момент счастья, эйфории, что-то киношное, когда герой раскидывает руки и подставляет лицо солнцу. Ничего подобного.
Свобода пахла выхлопными газами от продуктовой фуры, которая стояла у ворот колонии. Мокрым асфальтом после ночного дождя и собственным потом, кислым, тюремным, который въелся в кожу так глубоко, что никакая баня не вымоет. Я стоял перед воротами колонии в казенных ботинках, спортивных штанах и куртке, которую мне выдали при освобождении, и чувствовал себя так, словно меня выбросили из подводной лодки на поверхность без декомпрессии.
Все вокруг было слишком громким, слишком ярким, слишком быстрым. Мне 36 лет, я отсидел семь из них. Зашел молодым, крепким мужиком с боевыми наградами и безупречным послужным списком, вышел с седыми висками, шрамом через всю бровь, который мне оставили в первый год на зоне, и взглядом, от которого люди на воле отводят глаза.
Тюрьма не сломала меня. Она меня заморозила. Все, что было внутри: чувства, эмоции, привязанности — все покрылось коркой льда, как река зимой.
Снаружи ровная гладкая поверхность, а под ней течение, холодное и мощное, готовое в любой момент сорвать лед и затопить берега. Первое, что я сделал, — достал из кармана дешевый кнопочный телефон, который мне передали при освобождении, и набрал номер Марины. Единственный номер, который я помнил наизусть.
Моя младшая сестра. Маринка. Двадцать три года.
Последний раз я видел ее, когда ей было шестнадцать. Худенькая девчонка с косичками, которая махала мне рукой через стекло на свиданке в изоляторе и улыбалась так, словно ничего страшного не произошло. Она приезжала ко мне первые три года.
Потом письма стали реже. Потом прекратились совсем. Я списывал это на жизнь.
Девочка выросла, институт, дела, своя жизнь. Я не обижался. Я просто ждал.
Гудки шли долго. Один, два, пять, семь. Я уже хотел повесить трубку, когда ее сняли.
Но голос, который я услышал, не был голосом Марины. Это был мужской голос. Низкий, хриплый, с характерным южным акцентом.
«Кто это?»
