Он начал разговаривать сам с собой. Он плакал по ночам. Он перестал есть.
Он превратился в тень, в забитое дрожащее существо. Однажды он попытался вскрыть себе вены куском ложки. Но Север остановил его.
«Я же сказал, сосед. Смерть нужно заслужить», — сказал он, отбирая у него заточенную ложку. «А ты ещё не отработал свой долг».
Он не дал ему умереть. Потому что его месть ещё не была закончена. Он хотел не просто сломать его.
Он хотел его переделать. Заставить его раскаяться. По-настоящему.
И это была самая сложная часть его плана. Прошло ещё два года. Дмитрий Баскаков, бывший Городской Волк, перестал существовать.
Вместо него в камере обитало существо, которое само себя называло Сосед. Оно потеряло счёт времени. Оно почти разучилось говорить, оно двигалось только по команде и жило в вечном, липком тумане из страха и песен Михаила Круга.
Саша Север добился своего. Он полностью стёр личность своего врага. Но это был лишь первый этап его замысла.
Однажды Север изменил ритуал. Он перестал петь. Он перестал рассказывать истории.
Он просто молчал. Целую неделю он не произнёс ни слова, лишь молча смотрел на Соседа своими ледяными глазами. Эта тишина была страшнее песен, страшнее ночных разговоров.
Сосед, привыкший к постоянному психологическому давлению, начал сходить с ума от этой тишины. Он не понимал, что происходит. Он ждал подвоха, нового витка пытки.
На седьмой день он не выдержал. «Александр Васильевич», — пролепетал он, за долгое время обратившись к Северу. — «Почему вы молчите?»
Север медленно поднял на него взгляд. — О чём мне с тобой говорить, Сосед? Я рассказал тебе всё.
Теперь твоя очередь. — Моя очередь? — не понял тот.
— Расскажи мне, — тихо сказал Север. — Не о том, как вы убивали. Это я знаю.
Расскажи мне, о чём ты думал, что ты чувствовал. В ту ночь. И после.
Расскажи мне всё. Правду. И это стало началом нового круга ада.
Сеанса принудительного покаяния. Каждый день Север заставлял Соседа вспоминать и говорить. Он был безжалостным психоаналитиком, который вскрывал гнойники на душе своего пациента не скальпелем, а раскалённым железом.
Сначала Сосед пытался врать. Юлить. Сваливать всё на Лося, на обстоятельства.
Но Север видел любую фальшь. «Не то», — качал он головой. — «Ты врёшь».
«И себе, и мне. Начинай сначала». Он заставлял его пересказывать ту ночь десятки, сотни раз.
Добиваясь мельчайших деталей. О чём он подумал, когда увидел страх в глазах жены Круга? Что он почувствовал, когда услышал крик его тёщи?
О чём он думал, когда они убегали, оставив за спиной умирающего человека? Это было мучительнее любой физической пытки. Сосед кричал, плакал, бился в истерике.
Но Север был неумолим. «Снова. Громче. Я должен поверить».
Постепенно, слой за слоем, он сдирал с души Соседа всю броню цинизма, жестокости и самооправдания. Он заставлял его смотреть в зеркало своей совести. И то, что Сосед там видел, было ужасно.
Он видел не волка, не крутого бандита. Он видел мелкого, трусливого, ничтожного ублюдка, который разрушил чужую жизнь ради денег, ради бравады, ради ничего. Переломный момент наступил через несколько месяцев такой терапии.
Однажды ночью Сосед проснулся от собственного крика. Ему приснился сон. Он снова был в доме Круга.
Но на этот раз он смотрел на все не своими глазами, а глазами Миши. Он чувствовал его боль. Его отчаяние.
Его любовь к семье, которую он пытался защитить. Он сел на нарах, обливаясь холодным потом. И заплакал.
Но это были не слезы страха или жалости к себе. Это были слезы раскаяния. Настоящего, глубокого, всепоглощающего.
— Я понял! — прошептал он, глядя на Севера, который, как всегда, не спал и наблюдал за ним. — Я всё понял.
Господи, что же я наделал?
