Я узнала об этом от Валентины Ивановны, которая следила за всем с интересом, свойственным людям с хорошей памятью на чужое лицемерие. Семейный чат, где когда-то все поздравляли друг друга с праздниками и пересылали картинки с котами, окончательно затих. Иногда Дима писал туда что-то нейтральное, про погоду, кажется.
Никто особо не отвечал. Так бывает. Зинаида Аркадьевна позвонила мне в ноябре.
Позвонила просто так, без какого-либо дела. Спросила, как мы поживаем. Я рассказала ей, что мы переехали, Артем привыкает, а я вышла на работу.
Она слушала. Иногда коротко вставляла «хорошо». Говорила с тем особым спокойствием, которое бывает у людей, видевших многое и умеющих отличать важное от суеты.
«Геннадий Павлович был очень умным человеком», — сказала она в конце разговора. «Да, — согласилась я. — Он очень точно понимал людей».
«Это редкое качество», — добавила она. «Да», — подтвердила я. Повисла пауза, а потом Зинаида Аркадьевна продолжила.
«Он спрашивал про вас в каждом письме: как Татьяна, как внук, справляется ли она? Я отвечала, что не знаю, ведь я же не была с вами знакома. А он писал: «Справляется, она умеет»».
Я помолчала секунду. «Спасибо, — сказала я. — И это вам спасибо за то, что оправдали его доверие».
Мы попрощались. Я положила телефон на стол. Посидела тихо в пустой комнате.
«Справляется, она умеет», — эхом отдались слова. Да, я умею. В декабре я достала из коробки со старыми вещами фотоальбом.
Тот самый, который делала для него на пятый год ухода. Зеленая обложка, буквы на титульной странице, пятьдесят с лишним снимков. Я листала страницы медленно.
Вот он сидит у окна и тянется левой рукой к стакану. Делает это сам, без моей помощи. Это был третий месяц нашей тяжелой работы.
Вот Артем беззаботно спит прямо у него на коленях. Вот они оба внимательно смотрят в окно. Я фотографировала их сзади: силуэты, большой и маленький.
Наконец, последняя страница. Тот самый снимок, который сделал маленький Артем. Перекошенный горизонт.
Мы с Геннадием Павловичем стоим у окна. Я ему что-то говорю, а он смотрит на меня. Его лицо такое открытое.
Я закрыла альбом. Положила его обратно на полку. Выбрала видное место, прямо между книгами.
Пусть стоит там. Зима в том году выдалась снежная. Настоящая зима с сугробами до середины окна и морозным скрипом под ногами.
Артем ходил в садик: это был его последний год перед школой. Ходил в красном пуховике, который мы выбирали вместе. И каждый раз возвращался с таким видом, как возвращаются люди, которые отлично провели время.
Иногда он спрашивал меня про деда. «Мама, а дед видит нас?» — интересовался он. «Не знаю», — говорила я честно.
«Но он знает, что нам сейчас хорошо?» — не унимался сын. «Думаю, знает», — отвечала я. «Тогда ладно», — говорил он и спокойно шел по своим детским делам.
Мне очень нравилась эта его способность. Способность принимать неизвестное абсолютно спокойно. Не требовать ответа там, где ответа просто нет.
Умение брать то, что есть, и уверенно идти дальше. Откуда это взялось в шестилетнем человеке, я не знала. Может, немного от меня, а может, от него.
Под Новый год я сварила суп. Тот самый, куриный, с настоящей домашней лапшой. Геннадий Павлович любил это блюдо больше всего.
Я помнила, как он ел этот суп в свои хорошие дни. Делал это медленно, аккуратно. С таким серьезным видом, будто это самое важное дело на свете, которое не стоит торопить.
Артем крутился рядом. Помогал резать лапшу, которую я тонко раскатала на столе. Резал ее неровно, но с огромным усердием…
