— спросила Алла. «Подарок на мой день рождения», — сказала я. Я открыла коробку, достала кастрюлю, подняла картонную подложку и извлекла первый документ: нотариально заверенное завещание.
Положила его на стол. Достала второй — дарственную на квартиру, и положила рядом. Третий — дарственную на дачу.
Четвертый — документы по банковскому счету. Пятый — заключение психиатра о дееспособности Воронова Геннадия Павловича, датированное шестью месяцами до смерти. Раскладывала медленно, по одному документу, как карты.
В комнате было очень тихо. Константин взял завещание и читал долго, перечитывал. Лицо у него менялось медленно, как меняется лицо у умного человека, который понимает: что-то пошло не так, но не сразу принимает это.
Сначала недоверие, потом напряжение, потом бледность. Регина заглянула ему через плечо, открыла рот и закрыла. Никита резко вскочил, стул скрипнул.
«Это подделка, он не мог этого написать!» — крикнул он высоким, не своим голосом. «Он не писал, — ответила я спокойно. — Он набирал на планшете».
«Нотариус приезжала к нему лично, вот ее показания приложены отдельно», — добавила я. «Он был недееспособен, Алла, это юридически ничтожно, любой суд это отменит!» — Никита не сдавался. Я положила на стол заключение психиатра.
«Освидетельствование проводилось в реабилитационном центре шесть месяцев назад врачом-психиатром комиссионно. Заключение: дееспособен, воля выражена ясно, признаков деменции нет. Документ заверен».
Потом я достала флешку и положила ее на стол. «Здесь видеозапись. Геннадий Павлович на камеру говорит сам, по слогам, но ясно; нотариус присутствует в кадре».
Адвокат взял флешку, посмотрел на нее, потом на Константина. «Я также хочу сказать еще кое-что, — произнесла я. — Не для документов, просто чтобы вы понимали, почему он принял это решение».
Я достала часть распечаток скриншотов переписки, которые Геннадий Павлович переслал мне на почту за месяц до смерти. Он прислал их тихо, без предупреждения, просто письмом с вложением и одной строчкой: «На случай, если понадобится». «Ваш брат четыре года изменял мне», — сказала я.
«Геннадий Павлович знал об этом, так как случайно увидел переписку. Именно это стало причиной его решения: не потому, что я семь лет за ним ухаживала, а потому, что он считал, что человек, предающий свою семью, не заслуживает того, что ему достается. Он считал это незаслуженным».
Дмитрий не двигался, сидел прямо, положив руки на стол, и не смотрел ни на кого. Константин посмотрел на брата, долго, а потом отвел взгляд. Никита смотрел в окно, пока адвокат изучал документы, листал, сверял и перечитывал.
Адвокат молчал долго — это было профессиональное молчание человека, проверяющего лазейки. Потом он закрыл папку. «Технически все юридически чисто: завещание составлено в соответствии с требованиями, дееспособность подтверждена, нотариус лицензирован, а дарственные зарегистрированы в Госреестре», — сказал адвокат и посмотрел на Константина.
«Оспорить будет крайне сложно», — вынес он вердикт. «Мы подадим в суд, и это не обсуждается», — сказал Константин ровным голосом, но что-то в нем изменилось, стало холоднее и тише. «Подавайте», — ответила я и встала.
«У меня семь лет дневников ухода, которые я вела с первого дня, это профессиональная привычка. Чеки на лекарства, оборудование, процедуры — все сохранено. А также показания нотариуса, показания медсестры из реабилитационного центра, сопровождавшей его на освидетельствование, видеозапись, заключение психиатра и переписка, которую ваш брат вел четыре года».
Я собрала документы обратно в коробку и закрыла ее. «Я готова к суду, можете подавать». Они уехали: адвокат первым, деловито забрав папку.
Алла, не попрощавшись, просто встала и вышла, Никита последовал за ней. Регина надевала пальто у зеркала с таким видом, с каким люди уходят, не желая, чтобы это выглядело бегством. Она поправила на шее шарф и ушла, не оглядываясь.
Константин задержался, постоял у двери и посмотрел не на меня, а в сторону. «Отец всегда умел удивить», — сказал он. Я не ответила.
«Таня, — он помолчал. — Ты понимаешь, что мы можем и не выиграть суд, но это сильно затянется?» «Я понимаю».
«Ты готова к этому?» — «Да». Он посмотрел на меня по-другому, не так, как раньше, словно увидел то, чего раньше не замечал, а потом кивнул.
Он вышел. Дмитрий оставался за столом один; я убирала посуду, которую поставила к приходу гостей, а он сидел и не двигался. «Таня», — сказал он наконец.
«Подожди, — перебила я. — Не сейчас». Я убрала чашки, вытерла стол, поставила коробку в угол и зашла к Артему.
Сын был у себя, играл, не выходил весь вечер, почувствовав что-то своим детским чутьем. Я присела рядом: «Все хорошо, скоро будем ужинать». «Они уже уехали?» — спросил он.
«Уехали», — ответила я. «Они злились?» Я посмотрела на этого шестилетнего человека с серьезным лицом.
«Немного, — сказала я честно. — Но это не наша проблема». Он кивнул и снова взялся за свои машинки.
Я вернулась на кухню, где Дима все еще сидел. «Теперь говори», — сказала я. Он говорил долго, оправдывался не грубо и не агрессивно, как в тот раз на кухне, когда я спросила впервые.
Теперь он говорил тихо, с усталым видом человека, который знает, что его слова ничего не изменят, но говорит, потому что молчать невыносимо. Про Вику он сказал, что это было давно, что почти закончилось, что он собирался признаться, но не знал как. Рассказывал, что я всегда была занята отцом, что мы отдалились, что он был один, и хотя это не оправдание, он хочет, чтобы я знала.
Я слушала, не перебивала, дала ему договорить. Потом сказала: «Дима, я не хочу объяснений». Он замолчал.
«Я слышала всё, я понимаю всё, объяснения не нужны, так как они ничего не меняют. Я хочу развода». Повисло долгое молчание.
«Тань, Артём остаётся со мной», — сказала я. «Ты можешь видеться с ним, я не буду этому мешать, ты его отец. Мы составим расписание, как тебе удобно, но он живёт со мной».
«Ты уверена?»
