— спросила я. Он усмехнулся одной стороной лица, той, которая слушалась. Взял планшет.
Набирал долго, с удовольствием почти. Буквы выходили медленно, но уверенно. Он показал мне экран: «Чтобы они думали, что ты ничего не получила, чтобы не украли до тебя».
Я посмотрела на эти слова, потом на него. «Вы знали, что они проверят?» — спросила я. Медленное закрывание глаз.
«Вы все рассчитали», — сказала я. Снова медленное закрывание. Я держала его руку и молчала.
Он тоже молчал. За окном стояла темная, спокойная ночь. Уже апрельская, с первыми проталинами во дворе.
«Геннадий Павлович, — сказала я наконец, — вы написали «твой отец» в конце письма». Он внимательно смотрел на меня. «Можно я так и буду вас называть про себя?»
Повисла долгая пауза. Потом последовало медленное закрывание глаз. Я сжала его руку один раз.
Он не ответил пожатием, так как правая рука почти не слушалась. Но пальцы чуть дрогнули, едва заметно. Этого было достаточно.
«Спокойной ночи, папа», — сказала я. Я встала, вышла и закрыла дверь тихо, осторожно. В прихожей было темно.
Дмитрий все еще не вернулся. Я зашла на кухню. Кастрюля стояла на плите: пустая, холодная.
Я положила руку на крышку. Хорошая кастрюля с толстым дном. Служит долго.
За окном начинало светать. Свекор умер через три недели после моего дня рождения. Ночью, тихо: просто остановилось сердце.
«Так бывает», — сказал врач потом, уже утром, когда я открыла дверь в его комнату с завтраком и поняла все сразу, еще от порога, по тишине. Не по отсутствию звука, ведь тишина в его комнате всегда была особенной, живой. А по другой тишине, окончательной.
Я поставила поднос на тумбочку. Взяла его руку и посидела рядом долго, не считая минут. Лицо у него было спокойное, не расслабленное, а именно спокойное, как бывает у людей, которые успели сделать все, что хотели.
Планшет лежал рядом, экран был темный. Я позвонила в скорую, потом Дмитрию. Дима приехал через сорок минут: молчаливый, бледный, с таким лицом, какое бывает у людей, которых застала врасплох не сама смерть, а собственная неготовность к ней.
Постоял в дверях, зашел. Постоял рядом с отцом и вышел на кухню. Я слышала, как он набирает сообщения, Константину, наверное, или Никите.
Потом он долго молчал. Артем был у соседки: я попросила Валентину Ивановну взять его на утро еще вчера вечером, когда Геннадий Павлович плохо спал, и я чувствовала что-то неладное. Не знала точно что, просто чувствовала и хотела, чтобы ребенок не видел скорую.
Она приехала. Похороны организовал Константин: быстро, деловито, ведь он умел организовывать по высшему разряду, так он и сказал в телефон. Я стояла в коридоре и слышала, как он договаривался с тем же человеком насчет цены: «Сделайте нормально, но без излишеств, гостей немного».
На похоронах Регина плакала красиво, с платком, тушь не текла — она, видимо, об этом позаботилась. Алла плакала громко, со всхлипами, так что люди оборачивались. Никита стоял с красными глазами, он, кажется, плакал по-настоящему.
Он любил отца по-своему: слабо, непоследовательно, но любил. Дима не плакал: стоял рядом со мной и смотрел прямо. Я не знала, что у него внутри, так как перестала знать это давно.
Я тоже не плакала. Все свои слезы я выплакала еще той ночью, когда впервые прочитала его письмо, сидя тихо в ванной и включив воду, чтобы не было слышно. Теперь было другое чувство, не слезы, а что-то устойчивое и четкое.
Геннадий Павлович лежал прямой, как всегда, с достоинством. Я смотрела на него и думала, что он все успел. Все, что хотел сделать, успел.
Регина сделала несколько снимков, потом общие фото с семьей, потом фотографировалась отдельно. Выложила в тот же вечер с подписью: «Прощай, дорогой папочка, ты навсегда в наших сердцах», и собрала сто двенадцать лайков. Я не выкладывала ничего.
Семейный совет Константин назначил через неделю. «Надо разобраться с документами», — сказал он по телефону. Голос был деловой, спокойный, уже собранный: горе у него укладывалось быстро.
Собрались в квартире, где мы жили с Дмитрием и где последние семь лет жил Геннадий Павлович. Константин приехал с адвокатом: молодым человеком в хорошем пиджаке, с папкой и видом человека, который знает, как устроен мир. Регина сидела рядом с мужем, прямая, сложив руки на коленях.
Никита с Аллой сели напротив. Алла смотрела на меня с тем особенным выражением, которое я за годы изучила до последней черты: торжество, тщательно упакованное в сочувствие. Дима сидел рядом со мной, не глядя в мою сторону.
Адвокат раскрыл папку и начал говорить про законодательство, про наследование по закону, про очередность. Константин кивал. «По закону имущество делится между тремя наследниками первой очереди — сыновьями», — подытожил адвокат.
«Кстати, Таня, — сказал Константин, повернувшись ко мне, и его тон стал чуть мягче, почти доверительным. — Где папины документы, свидетельства о собственности? Надо все собрать».
Алла смотрела на меня с легкой улыбкой. Я наклонилась, достала из сумки белую картонную коробку от кастрюли и поставила на стол. Повисла тишина.
«Что это?»
