Слова «нельзя», «предатель»? Он уйдет. Ты останешься здесь одна, без него, со мной на руках.
Я боялся сделать хуже. Потом я понял: мне дали время. Я еще живой.
Значит, надо сделать что-то правильное, пока живой. Я переписывался с Зинаидой Аркадьевной: она хороший человек и честный нотариус. Я узнал про нее через реабилитационный центр, попросив медсестру навести справки.
Мы три недели переписывались, потом она приехала. Мы оформили все правильно, по закону. Дима недостоин тебя.
Это я говорю как его отец. Я не снимаю с себя ответственности: я воспитывал его и видел, каким он рос. Я слишком многое прощал ему, когда он был молодым, потому что он был средний, а средним всегда достается меньше внимания.
Это моя вина тоже. Но теперь тебе решать: уйди от него. Не потому, что я прошу, а потому, что ты заслуживаешь жить своей жизнью.
Не чужой, а своей. Ты помогала чужому человеку семь лет. Человеку, который никогда не умел говорить «спасибо».
Это время, это твоя жизнь. Отдай теперь ее себе. Артем вырастет хорошим, я это вижу.
Ты вырастишь его правильно, ты умеешь. Квартиры, счета, дача — все это твое и Артема. Я оформил все, как мог.
Зинаида Аркадьевна объяснила, как сделать правильно, чтобы ничего не оспорили. Она умная женщина, и все документы лежат в конверте рядом. Братья будут недовольны.
Пусть: они получали от меня при жизни достаточно. Константин получил помощь с первым бизнесом. Никита постоянно брал деньги до зарплаты, которую я никогда не видел.
Регина получала украшения, а Алла только что забрала машину. Я давал им, пока мог. Теперь то, что осталось — тебе.
Не потому, что ты семь лет ухаживала: это неправильная причина, как будто я плачу за работу. Потому, что ты единственная, кто был рядом по-настоящему, а в этом есть огромная разница. Я знаю, ты понимаешь эту разницу.
Прости меня за то, что был каменным. За то, что первые годы не принял тебя так, как должен был. За то, что молчал слишком долго и о слишком многом.
Ты первая произнесла мое имя вслух после инсульта. Ты просто сказала: «Геннадий Павлович, сегодня будем делать вот это». И я вдруг вспомнил, что я человек, а не диагноз.
Ты не знала, что делаешь, просто делала. Кастрюля хорошая, с толстым дном: служит долго, я выбирал сам. Твой отец — Геннадий».
Я дочитала последнюю строчку и долго сидела над листами. Часы показывали половину первого. За окном стояла тишина.
Дима не возвращался. «Твой отец — Геннадий», — эхом звучало в мыслях. Я не плакала, и не потому, что сдерживалась.
Просто не было слез, было что-то другое. Тихое, устойчивое чувство. Как будто что-то встало на свое место: медленно, без грохота, просто встало.
Я сложила листы и убрала в конверт. Взяла второй конверт с пометкой нотариуса и вскрыла. Внутри находилось нотариально заверенное завещание: несколько листов на официальных бланках.
Рядом лежали дарственные. И заключение о дееспособности, датированное шестью месяцами ранее. Все было скреплено, подписано и проштамповано.
Я листала медленно, внимательно читала. Несколько раз перечитывала одно и то же место, потому что сначала не верила. Квартира — дарственная на мое имя, оформленная заранее.
Дача — по завещанию. Счет в банке — завещание. Основная квартира, в которой мы жили, — тоже мне.
Все. Я сидела над этими бумагами, а за окном была ночь, гудел холодильник, и где-то в квартире тихо тикали часы. Встала.
Взяла кастрюлю из коробки. Подержала в руках. Тяжелая, с хорошим дном, как он и написал.
Поставила на плиту. Просто поставила, не чтобы готовить. Потом взяла оба конверта и пошла к свекру.
Дверь в его комнату была приоткрыта. Я всегда оставляла ее так, чтобы ночью слышать, если что-то случится. Я заглянула.
Он не спал, лежал и смотрел на дверь, как будто ждал. Я вошла и присела рядом на стул. Взяла его здоровую руку.
«Я прочитала», — сказала я тихо. Он смотрел на меня. Глаза, те самые, внимательные, горящие, которые инсульт не тронул, смотрели на меня.
«Все прочитала», — добавила я. Он не двигался. «Вы давно это написали», — скорее утвердительно произнесла я.
Он потянулся к планшету. Набрал текст медленно и показал. «Полгода назад, боялся не успеть».
Я держала его руку. Смотрела на эту большую, тяжелую ладонь. Ладонь человека, который всю жизнь работал руками: строил, чертил, держал.
«Почему кастрюля?»
