А переключиться обратно на русский сейчас было бы полным признанием поражения и капитуляции. Он сам начал эту игру по своим правилам. Он не мог вдруг перевернуть доску только потому, что с треском проигрывал. Затем звук нарушил напряжение.
Короткий, резкий, невольный смешок. Он исходил от Юлии. Она тут же испуганно зажала рот ладонью. Ее глаза расширились от ужаса перед собственной реакцией. Но ущерб уже был нанесен. Она посмотрела на Гавриила, потом на Софию, и впервые за весь вечер ее глаза были живыми и осмысленными.
Она больше не смотрела на официантку как на мебель. Она смотрела на героиню.
— Я… — Гавриил запнулся, хватая ртом воздух. — Ты…
София предложила ему улыбку, которая не достигала глаз. Улыбку, которая была пугающе вежливой и холодной.
Она легко, без усилий переключилась обратно на русский язык.
— Я закажу для вас утку, господин, и принесу то самое мерло попроще. Думаю, вам будет гораздо легче его проглотить. — Она слегка кивнула Юлии с достоинством. — Госпожа.
С разворотом, резким и четким, София отошла от столика. Она не торопилась и не убегала. Она шла с высоко поднятой головой, поднос под мышкой, оставляя Гавриила Стрельцова тонуть в собственном смущении и ярости, пока призрак ее безупречного французского витал в воздухе.
Когда она достигла безопасности служебного коридора, адреналин, который держал ее на ногах, внезапно исчез. Ее колени подкосились, и она чуть не упала. Она схватилась за край гранитной стойки на станции обслуживания, чтобы удержать равновесие.
Ее дыхание было коротким, рваным. Ее руки так сильно тряслись, что пустые бокалы на ее подносе начали тихо звенеть друг о друга. «Что я наделала?» — эта мысль врезалась в ее сознание с ужасающей ясностью. «Я только что оскорбила ВИП-гостя».
«Я только что унизила человека, который мог бы купить этот ресторан вместе со зданием. Меня уволят немедленно. Я потеряю квартиру. Не смогу купить лекарства папе». Реальность ее финансовой нестабильности нахлынула обратно, холоднее и жестче, чем прежде.
Гордость не оплачивала счета за газ и свет, превосходное спряжение французских глаголов не покрывало доплату за реабилитацию.
— Белова! — голос был низким, угрожающим рычанием. Это был Кирилл Гендлер.
София на секунду зажмурилась, собираясь с силами, затем медленно обернулась. Гендлер стоял там, белый как мел. Его глаза испуганно метались к столику номер один, где Гавриил в данный момент агрессивно печатал что-то в телефоне, явно готовя месть.
— Что? — прошипел Гендлер, наклоняясь близко к её лицу, чтобы другой персонал не услышал. — Что ты ему сказала?
— Он сделал заказ по-французски, Кирилл, — сказала София, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я ответила ему на том же языке.
— Я не говорю по-французски, Белова, но я узнаю тон оскорбления, когда слышу его. Этот человек ворочает миллиардами. Он приводит сюда партнеров три раза в неделю. — Гендлер нервно провел рукой по редеющим волосам. — Ты его обругала матом?
— Нет, — твердо сказала София. — Я всего лишь поправила его грамматические ошибки и сказала ему, что это вино слишком сложное для его понимания.
Гендлер уставился на нее на секунду в оцепенении. Проблеск невольного восхищения мелькнул на его лице.
Он тоже ненавидел высокомерного Стрельцова, но это чувство было быстро погашено животным страхом за свое место.
— Тебе жить надоело? — прошептал Гендлер зловещим шепотом. — Оставайся в подсобке. Не подходи к тому столику снова, ни под каким предлогом.
— Иди к Эвану, пусть он подменит. Если Стрельцов потребует меня, тебе конец. Понимаешь, я не смогу тебя спасти и прикрыть, если он решит объявить нам войну.
— Я понимаю, — тихо прошептала София.
— Иди на заготовочную кухню, с глаз долой. Полируй столовые приборы. Не высовывайся оттуда.
София кивнула и отступила через качающиеся двери в суматоху главной кухни. Жар ударил ее в лицо, как физический удар. Сковороды шипели, масло шкворчало. Повара выкрикивали заказы на суржике и русском. Пар поднимался густыми облаками.
Это был хаос, но это был честный трудовой хаос. Она нашла темный угол возле посудомоечной станции, взяла корзину с мокрыми вилками и полировочную ткань. Пока она механически оттирала водяные пятна с металла, ее мысли унеслись на три года назад.
К жизни, которая, казалось, принадлежала совершенно другому человеку. Чтобы понять, почему София Белова, талантливый лингвист, полировала вилки в подвале киевского ресторана, нужно было понять историю её падения.
Три года назад София сидела в аудитории красного корпуса университета. Стол был завален книгами и конспектами. Хомский, Деррида, труды Потебни. Ей было 23, она училась на бюджете и получала повышенную стипендию. Любимица всей кафедры.
У нее было будущее, которое сияло как золото. Шли разговоры о стажировке во Франции или, возможно, о месте на кафедре. Она свободно говорила на четырех языках и могла читать древние тексты. Она была счастлива и чувствовала себя в безопасности.
Затем зазвонил телефон. Это была соседка из её родного поселка в области, тётя Галя.
«Соня, деточка, это твой папа. Тебе нужно приехать домой, все плохо».
Ее отец, Николай Белов, был строителем.
Сильный, тихий мужчина, который растил Соню один после того, как ее мать умерла, когда ей было шесть. Он работал на износ, делая ремонты и строя дачи, чтобы оплатить её жизнь в столице. Он никогда до конца не понимал ее одержимости иностранными языками.
Он сам был простым человеком немногословным, но он смотрел на нее с такой яростной, сияющей гордостью, когда она поступила в университет. «Моя дочка, — говорил он мужикам в гаражах, — будет ученым человеком. Не тем, что кирпичи кладет, а тем, что знает всё на свете».
Инсульт был обширным и внезапным. Это случилось прямо на объекте, он упал с высоты. Когда София приехала в районную больницу, врач был прямолинеен и жесток. Николай выжил, но последствия были тяжелыми.
Он был парализован с правой стороны. У него была афазия — жесточайшая ирония судьбы. Человек, который работал всю жизнь, чтобы его дочь овладела словом, потерял собственную способность говорить. А потом пришли счета и реальность украинской медицины.
Николай работал неофициально, страховки не было. Государственная больница могла предложить минимум — койку в коридоре и список лекарств на тысячи гривен, которые нужно купить самим. София приняла решение в одно мгновение. Другого выбора у нее просто не было.
Она не могла оставить его в обшарпанной палате, где медсестры были перегружены, а уход был минимальным. Он был её отцом, единственным родным человеком. Она забрала документы из аспирантуры, поставив крест на карьере. Она продала ноутбук и книги.
Она перевела его в частный реабилитационный центр под Житомиром, где уход был хорошим, но цена астрономической для простой семьи. Она осталась в Киеве, чтобы найти любую работу, где платят живые деньги сразу. Наука не приносила быстрых доходов.
Работа официантки в дорогих ресторанах Печерска приносила. Если ты вкалывала, если работала двойные смены, если терпела хамство мажоров, можно было зарабатывать приличные суммы. Каждый цент, каждая гривна уходили на оплату счетов центра.
Она жила в крошечной комнате в квартире с хозяйкой на Троещине. Она ела гречку и макароны. Она ездила на маршрутках, чтобы сэкономить. Она перестала читать научные статьи, потому что было слишком больно вспоминать о том, что она потеряла.
А сегодня вечером Гавриил Стрельцов посмотрел на нее и увидел пустое место. Он увидел простолюдинку, обслугу. София терла вилку так яростно, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Гнев был холодным тяжелым камнем в ее груди.
Дело было не только в личном оскорблении, дело было в глобальной несправедливости. Гавриил Стрельцов, вероятно, никогда в жизни не работал руками. Он перемещал виртуальные деньги на экране монитора. Он разрушал чужие бизнесы ради развлечения и прибыли.
И он имел наглость судить ее, трудящуюся на износ.
— София.
Мягкий, дрожащий голос прервал ее мрачные мысли. Это был Костя, студент-помощник. Он выглядел испуганным до смерти.
— Что такое, Костя?
Обсуждение закрыто.